— Кто это был? — спросил Альфредо, сильно волнуясь.
— Сам не знаю, — ответил Жоао.
— Как он выглядит?
Брат не знал, что отвечать. Альфредо было, конечно, интересно, как этот тип держался, какое производил впечатление.
— Он тебе не показался подозрительным? — с усилием проговорил больной.
Жоао пожал плечами. И чего он всполошился?
— А где мама?
— Куда-то ушла. Мы дома одни.
— Вы ему что-нибудь сказали про Анисето?
— Нет, ничего.
Так завязалась наша первая беседа. Альфредо помолчал.
— Как тебя зовут?
— Жоао.
— А, значит, бразилец, — проговорил Альфредо и, запрокинув голову, хотел подтянуться к изголовью и сесть.
— Да.
Альфредо повернулся к мальчику.
— Жоао, — позвал он. — Выгляни на улицу, да так, чтоб тебя никто не заметил. Сумеешь?
— Ясно. Приоткрою немного дверь и посмотрю.
— Ну так взгляни, где этот парень и что он там делает.
Жоао побежал к двери, потом вернулся и сообщил, что тот по-прежнему стоит на углу и не сводит глаз с дома.
Альфредо побледнел, точно его кто под ложечку ударил, снова стал задыхаться, схватился руками за спинку кровати и приподнялся. Мы увидели его расширенные от ужаса зрачки и хоть не понимали, чего он боится, тоже испугались. Жоао подбежал к нему и вопросительно на него посмотрел, точно стараясь угадать, что с ним происходит.
— Жоао, не стой же так, — с дрожью в голосе пробормотал больной. Казалось, он молил спасти его от какой-то страшной опасности.
— А что мне делать, сеньор? — спросил Жоао.
— Что делать? Как что делать? Не знаешь?! — чуть не кричал он.
— Нет, — удивленно ответил мальчик.
Тогда больной сел в кровати и настойчиво, в упор посмотрел на Жоао, как бы желая внушить мальчику свои мысли и чувства, передать свою тревогу и волнение. Понял ли его Жоао? Если и понял, то не до конца, потому что он выглянул в окно и вернулся с тем же известием: тот мужчина по-прежнему стоит на углу и не сводит глаз с дома. Альфредо передернуло и затрясло мелкой дрожью.
— Дай мне одеться, — проговорил он, заикаясь.
Но Жоао был так поражен, что не сдвинулся с места.
Неужели Альфредо собирается вставать? Если бы только мы могли понять этого человека, если бы могли заглянуть в его душу! Но мы не знали, кто он, не знали, откуда он явился, а потому удивлялись, видя его ужас, и лишь растерянно переглядывались. Уже много времени спустя нам случайно в одном разговоре приоткрылась истина: этот смертельно больной человек только что вышел или, быть может, бежал из тюрьмы и теперь боялся преследований, боялся, что незнакомец мог быть полицейским, который пронюхал, что бедняга выбрал именно этот дом, — хотя, надо думать, выбор у него был небольшой, чтобы довести до конца свой поединок со смертью.
— Мама с ним разговаривает, — вдруг ворвался в комнату Эзекиэль.
Хоть это еще ничего не означало, нам сразу стало легче: раз мама здесь, — значит, все будет в порядке. И Альфредо немного успокоился. Жоао и Эзекиэль, которым не надо было взбираться на стул, чтобы следить за перипетиями разговора, сообщили, что незнакомец разговаривал с матерью очень почтительно и словно поверял ей какой-то секрет. Мать сначала отрицательно качала головой, потом в ответ на что-то кивнула в знак согласия, и тогда незнакомец улыбнулся, прошел рядом с ней несколько шагов по направлению к нашему дому и остановился, когда она собралась переходить улицу. Здесь, у края тротуара, они обменялись дружеской улыбкой и распрощались. Страхи кончились.
Когда мать вошла в комнату больного, тот, уже осведомленный через Жоао и Эзекиэля о благополучном исходе переговоров, снова дышал спокойно.
— Кто это был? — спросил он.
— Гумерсиндо, кордовец. Он спрашивал, где Анисето и когда вернется.
Но у Альфредо уже пропал всякий интерес к пришельцу, потому что, раз опасность миновала, ему что кордовец Гумерсиндо, что адмирал Того[16] —все едино.
И вот однажды, когда Альфредо уже самостоятельно сидел в кровати и ел без посторонней помощи, вернулся отец, а через несколько дней после того, к нашему великому удивлению, еще и гостья объявилась. Какая-то сеньора позвонила к нам в квартиру и спросила открывшего дверь Эзекиэля, здесь ли живет Анисето Эвиа и не может ли она видеть человека, по имени Альфредо. Эзекиэль впустил гостью в переднюю. На ней был довольно просторный темный костюм из дорогой ткани, который состоял из длинной юбки, прикрывавшей ноги до самых ступней, и короткого, чуть пониже талии, жакета. На голове у нее была черная накидка, а в руках — кожаная сумочка. Сеньора отвесила матери церемонный, сухой поклон, из чего мы заключили, что раньше они не встречались. Кто эта женщина? Жена Альфредо? Сестра, подруга? Сами мы этого знать не могли, а поведение гостьи тоже ничего нам не сказало — ни значительного слова или жеста, ни столь обычных после долгой разлуки или тяжкой болезни слез, трогательных объятий, возгласов, причитаний.