Он, гвардеец, стоит на смотру в Красном Селе под Петербургом. Здесь на лето располагалась огромным лагерем столичная гвардия. Здесь и сложили веселую песню, которую и теперь можно услышать, — «Лагерь, город полотняный».
Летом на смотр приезжал царь. Как готовились к этому дню! В одной строгой линии штыки — ни один не нарушит ее. Солнцем отсвечивали пуговицы. Строй — заглядение. Все это давно уже примелькалось. Но появилось и новое — стало больше артиллерии, пулеметов. Появились и автомобили с установленным на них полевым радиотелеграфом. Казалось, многому научила японская война. Казалось, что выучка гвардейцев и то новое, что пришло в последнее время, составили силу, на которую можно положиться в любых испытаниях.
Так же как и другие, Чернецов кричал «ура!», он маршировал в образцовом строю. Однако он, всего-навсего ефрейтор гвардии, успел кое-что прочесть к тому времени, и у него рождались тревожные мысли, которые в конце концов привели Чернецова к Бурову.
Нет, не верил он тому, что это надежная военная сила. Он чувствовал — что-то незримо подтачивало ее, и это незримое скажется завтра же в первых боях. С этими мыслями и ушел Чернецов воевать.
А сегодня на Ходынском поле… Да разве можно было сравнить линию этих штыков с гвардейской! И весь строй не тот. Но было то безобманное чувство, которое позволяло избавиться от мучительной тревоги. Нет, это уже не отряд под Жлобином, а ядро, из которого вырастет боевая армия, и забудутся горькие слова, которые вырвались у него тогда, на Днепре.
Многое было наивно в этом первом столичном параде. Но настроение у тех, кто видел его, было бодрым и даже задорным. Мешковаты гимнастерки и шаровары? Будут лучше. Не очень четок шаг? Научатся ходить лучше. А стреляют уже наверняка не хуже царских солдат. Один только самолет покружил над полем? Досадно, но будут и самолеты. Вот то, что нет кавалерии, — это, конечно, плохо. На параде она только дополняет картину, а в завтрашних боях без нее будет трудно. Она еще не отжила свой век, хотя и простояла долго в окопах.
Что за иностранный офицер, который так спесиво смотрит на перовцев, на гужоновцев, ставших бойцами? А, из германского посольства — единственный атташе, присутствующий на параде. Что ж… Смотри, смотри. И военных атташе будет много на московских парадах.
«Попомнишь Жлобин!» Забудутся эти слова. Лишь однажды их напомнят Любикову, но по другой причине и в другой обстановке, напомнят спустя несколько лет.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1. Похороны Корзунова
Две женщины идут через Горбатый мост. Несут по мешку щепок. У берегов — тонкий, в неровных дырках лед. Тонкие льдины неуверенно шуршат и будто осматриваются, выбирая место, где можно остановиться на зиму. Начинаются холода. Стоит темный день, в котором словно и не было утра. В прудах за мостом — снежная каша. Одинокая коза выбирает стебли ссохшейся, подмороженной, ломкой травы.
Женщины перешли мост, окликнули знакомую, которая шла с коромыслом, поговорили. Знакомая сказала, что нынче, видать, плохо будет с майнами[12]. Кто станет их чистить?
— Чем платить? На деньги не глядят, Федора.
— Не глядят, милая. Что теперь деньги! Вон… колонисту за мешок картошки диван отдали.
— А щепок где насобирали?
— У самого конца. Сруб стоит с осени. Иди, коли надо. Еще осталось там.
За мостом возле клуба, который прежде был домом офицерского собрания, женщины остановились, прислушались. У дверей собралась толпа.
— Зайдем в дом, посмотрим, чего там.
— Со щепками-то?
— Ну, так отсюда посмотрим.
Они стали глядеть в окна. Зал полон. Кто-то говорит. На помосте два гроба, обитые красной бумажной материей.
Паренек, которого женщины встретили у крыльца, удивленно спросил:
— Федора Кондратьевна, а ты чего не там? Искали тебя дома.
Он проговорил это запинаясь, никому еще он не приносил горестных вестей.
— Ну… — начала было Федора Кондратьевна и задохнулась, прижав руки к груди.
Не хотела поверить тому, что ей сейчас скажут.
— Корзунова с Михиным привезли. Ждут тебя.
Мешок со щепками упал на землю. Женщина бросилась в дом.
Петр Егорыч — здесь он, ее муж. Лицо у него спокойное, — должно быть, без муки принял смерть.
— Федора Кондратьевна, — спешит сказать Буров (он в этот же день вернулся из-под Жлобина), — было это утром… Не могли мы его там оставить, не должны были.
Женщина не слушает. Она водит рукой по пиджаку, в который одет Корзунов. Вместе когда-то они ездили в город покупать пиджак. Провожая на фронт, она повязала ему горло шарфом. И сейчас под воротником шарф. Хорошо бы заголосить, облегчить сердце, — невыносимо больно оно сжимается.