Он снова помолчал.
— Уральский чугун. Кузнецкий уголь. И наконец, свой хлеб. У нас на заводе много обветшавших машин. Провинциальные власти будут рады их обменять на хлеб. Они хотят у себя открывать заводы. Ну, что ж…
— Что? — поднял голос Дунин. — Менять машины на хлеб? Да разве мы это позволим?
— Только на самый крайний случай. Хлеб будет и без того, — спохватился Березовский. — На Волге люди живут сытно. Подите сами спросите у рабочих, хотят ли они без дела и без хлеба сидеть здесь или работать за хлеб на Волге? И еще одно я вижу — полного доверия ко мне здесь нет. Случилось так, что с осени мы не встречались. Я ошибался и многого не понимал. Но не вы одни меня ругали. Вот кто еще ругал меня. Вам надо узнать об этом.
Березовский показывает ругательные письма инженеров-офицеров и среди них одно письмо, которое нельзя показывать женщинам, — в нем похабные ругательства.
Березовский кончил. Он поглядывает на собравшихся, ждет: что-то они скажут? А в сущности, дело сделано уже больше чем наполовину. Гильзовый цех он вывез еще при Керенском, вывез и часть никеля. Теперь бы только отправить турбины, снять краны в главных цехах, и завод неминуемо остановится.
Встает человек, который сидит в конце стола. Он коренаст и румян. У него черные курчавые волосы и крупный нос.
Сначала не понять, о чем он говорит. Слова разных языков врываются в его речь. Он дергает за узкие концы мягкого воротничка.
— Наш завод и все заводы должны разъезжаться по всей стране. Большие заводы — каторга людей. Советский власть должен ту эболиш[13] каторга, как она гоняет капиталистов. Слушать меня: на земле не будет счастье, пока есть большой заводы. Счастье будет, когда завод разъезжается по страна и ин кооперейтинг с крестьянами основает коммуны на земле.
Он едва дышит от волнения.
— Так будет большой, настоящий счастье на земле!
Ему не отвечают. Если ответить, начнется долгий, истощающий, пустой спор. Румяного человека зовут Мильдик, Арсений Мильдик. Полурусский-полулитовец, он родился и вырос в России, но жил во всех частях света, наполовину выучил чужие языки, наполовину забыл родной. На завод он приехал перед Октябрем.
Он называл себя анархистом-коммунистом. У него были друзья в Барселоне, которые четверть века подряд собирали деньги на памятник Бакунину. Каждый год среди этих друзей оказывался человек, который предавал остальных. И каждый год приходилось убивать предателя. Это делали по жребию. Перед войной жребий пал на Мильдика. Его в ночь после убийства предателя спрятали в трюме американского парохода. В Америке он проработал на заводе два года. Однажды владелец вышел к рабочим и сказал, что из-за военной дороговизны он увеличивает заработную плату на пять процентов. Мильдик спросил задыхаясь:
— А сколько, сэр, вы прибавили содержанкам?
Он был удивлен, когда рабочие выкинули его за дверь.
После этого Мильдик стал говорить, что американские рабочие вконец развращены, что настоящему революционеру с ними нечего делать. Мильдика дважды поколотили.
Его выслали как нежелательного иностранца. Он работал в болотах Мексики и болел лихорадкой, потом уехал в Бразилию. В марте 1917 года редакция большой газеты в Рио-де-Жанейро вывесила в окне большой плакат, в котором часто упоминалось слово «tzar» — царь. Приземистый и румяный человек вбежал в редакцию и стал просить:
— Ради бога объясните, что случилось в России?
Мильдик не понимал по-португальски.
Через Тихий океан, через Японию и Сибирь Мильдик добрался до Петрограда. Он стал работать на Устьевском заводе. Мильдик был приметен в поселке. Он собирал вокруг себя рабочих на Новгородской площади, взбирался на помост и важно начинал:
— Вы молодец, что прогнали капиталистов. Но вы еще должны понять…
И говорил о том, что большие заводы надо немедленно распустить. Если он видел рядом женщину с ребенком, Мильдик брал ребенка на руки и целовал его.
— О, как он будет счастлив! Он будет жить в смешанной коммуне рабочих и крестьян. Там не будет ни дым, ни грохот, ни звонок, ни номерок на работе. Никакой дисциплины, одна сознательность. О, какой ты будешь счастливый!
И поднимал ребенка высоко над головой.
Всю зиму он ходил в диагоналевой черной куртке. Он носил черные обмотки, шляпу с невероятно широкими полями.
С ним обращались сердечно, но скоро начались томительные споры. Спорили терпеливо, как с больным, и Мильдик выходил из себя.