– Нет, – я с улыбкой покачал головой, – не занимался им с армии. А это… – придумывая правдоподобное объяснение, я вспомнил первую стычку с быками. – Это был скорее каном[18].
– Должно быть, он стал гораздо опаснее с тех пор, как я в последний раз смотрел правила, – пробормотал Максим. – Но не буду больше спрашивать, если вы не желаете.
Я был ему за это признателен.
– Как прошла ваша встреча с полицией? – полюбопытствовал я.
Молодой танатолог пробурчал себе что-то под нос.
– Честно говоря, я так и не понял, что хотел от меня тот куп, – признался он. – Продержал меня три часа в приемной, а потом безо всяких вопросов отпустил. Кстати, он сейчас здесь.
– Кто? – переспросил я.
– Куп. Видел его только что в коридоре, по-моему, он направлялся к Фитцерею. Эй! – вскочил он вслед за мной. – Подождите! – Максим проверил повязку и нахмурился. – Должна выдержать… Давайте я вам помогу.
Просунув руку в бандаж, я поспешил в кабинет профессора.
Я нашел их с Эйзенхартом в танатологической лаборатории в подвале. Стоя перед накрытым простыней телом, детектив и профессор увлеченно беседовали. Эйзенхарт обернулся на скрип открывающейся двери и остановил взгляд на моем гипсе.
– Альтманн, Мортимер, проходите, – неожиданно доброжелательно поприветствовал нас профессор Фитцерей. – Мы с вашим кузеном, Альтманн, как раз обсуждали перспективы сотрудничества между нашей кафедрой и полицией.
– Кузеном? – шепотом повторил Максим.
Я пожал плечами и внимательнее посмотрел на профессора, с энтузиазмом вещавшего что-то об обществе, наконец оценившем танатологию. Проблема с Эйзенхартом заключалась в том, что кроме умения наступать на чужие мозоли он обладал обаянием. Мне доводилось наблюдать, как привлеченные его легкой приветливой манерой люди и не замечали, что попали в ловушку, и не могли ему отказать. Сейчас его очередной жертвой стал мой начальник. Хотел бы я знать, что он ему пообещал…
– Разумеется, подробности еще будут обговариваться, но от лица кафедры я позволил себе предложить нашу помощь уже сейчас…
– Быстро он сменил лейтмотив, – тихо прокомментировал Максим.
Я кивнул. Для человека, после прошлого визита Эйзенхарта в университет визжавшего о недопустимости идти на поводу у полиции и прерогативе науки над интересами властей, профессор Фитцерей удивительно скоро пересмотрел свои суждения.
Впрочем, как выяснилось, работа с полицией должна была дать кафедре танатологии больше материала для практических опытов. Теперь стало ясно, почему Фитцерей воодушевился: он давно сбросил всю остальную работу на ассистентов в лице нас с Мортимером и появлялся на службе только ради экспериментов по ресуррекции, ворча по поводу квоты и суеверных плебеев, не желавших завещать себя науке.
Не переставая болтать, профессор откинул простыню с тела, и я едва подавил желание дотронуться до синяков на шее. На лабораторном столе лежал человек, оставивший их вчера. Лежало, поправил я себя. Тело. Потому что бык был совершенно однозначно мертв.
И Эйзенхарт привез его сюда. Вместо того чтобы отправить в полицейский морг.
Это не могло быть совпадением.
Найдя момент, пока Максим подготавливал труп (меня из-за гипса от процедуры пришлось освободить), а профессор отошел в сторону, я приблизился к Виктору.
– Что вы здесь делаете? – понизив голос, поинтересовался я.
– Свою работу, расследую убийство. Что с вашей рукой?
– Споткнулся на лестнице, – озвучил я первую пришедшую на ум ложь, не желая заострять на своей травме внимание.
– В самом деле? – Виктор окинул меня внимательным взглядом. Высокий воротник сорочки должен был скрыть от него следы на шее, и все же мне показалось, будто он что-то заметил. – Знаете, от кого я обычно слышу такие ответы? От жертв домашнего насилия. Но, полагаю, это уже не ваш вариант. Так что с вами случилось, Роберт?
От необходимости отвечать меня спас Мортимер, возвестивший, что все готово.
За экспериментом я наблюдал с отстраненным интересом. С одной стороны, мне еще не доводилось присутствовать при ресуррекции человека, умершего от чужого дара. С другой… Отчасти мне было любопытно, какой будет реакция Эйзенхарта, если мертвец ответит на его вопросы. Однако все обошлось. Должно быть, сегодня духи оказались на моей стороне. Не было ни судорог, ни вызывающих отвращение гримас смерти. Лежавшее на столе тело осталось безучастно к нашим стараниям.
– Больше ничего нельзя сделать? – спросил Эйзенхарт, глядя на то, что недавно было человеком.
Профессор забеспокоился. Неудивительно: если полицейский разочаруется в пользе ресуррекции, плакали его планы на повышение квоты.