— Так. Но все это пока было contra… против обвиняемого. Не найдется ли голос и pro, за него?
— Прошу благословения святых отцов во главе с вами, ваша эминенция, но я все же склонен думать, что это наказание не соответствует преступлению, которое юноша собирается совершить, — сказал один престарелый служитель католического Христа.
— Как?! — в один голос воскликнули заседающие.
— Виноват, я неточно сформулировал свою мысль… — смутился старик. — Я хотел сказать, что тут молодость… любовь… легкомыслие… Кроме того, ради высокочтимого графа Сигизмунда Ржевусского нам бы следовало пощадить жизнь его единственного сына… Он оказывал столько услуг нашей святой церкви…
— Ваш ответ? — обратился к остальным святым отцам, членам совета, его эминенция.
— Отдавая должное любвеобильному сердцу моего собрата во Христе, я считаю, однако, необходимым резко разойтись с ним во мнениях, и вот по каким причинам… — послышался елейно-сладкий голос доносчика-предателя, исповедника N-ского костела. — Во-первых, в то политически смутное время, которое мы переживаем, нам нужны верные католики, а не перебежчики-ренегаты. Если сегодня ради прекрасных глаз женщины обвиняемый готов переменить веру религиозную, то… можете ли вы поручиться, святые отцы, что назавтра ради еще более прекрасной наружности какой-нибудь еретички он не променяет и свою политическую веру, свои мировоззрения? Где же наш политический патриотизм?
— Верно… верно… — прокатилось под мрачными сводами.
— Во-вторых, допустим, юноша раскается, будет просить о помиловании. Но… Откуда мы его выпустим? Это вы приняли в соображение? Разве это наше прибежище под Вислой, где мы тайно собираемся для укрепления веры и принятия важнейших решений, уже само по себе не должно составлять величайшего секрета для наших врагов? А если выпущенный безумец граф нас предаст?.. В таком случае для чего же было принимать лозунг «Unum est hoc iter ad mortem»?[12]
— Верно… верно! Смерть, смерть! — послышались теперь уже возбужденные голоса.
— Но какая?
— Я полагал бы… нам думается… Поцелуй Бронзовой Девы!
Тот, который заступился за обвиняемого, в ужасе закрыл лицо руками.
— Это чересчур жестоко… — еле слышно вылетело из-под капюшона.
— Приведите сюда обвиняемого! — бесстрастно отдал приказ старший из судей-священников.
Прошло несколько минут. Где-то послышался скрип двери, по каменным плитам коридора гулко разнесся звук приближающихся шагов, дверь в судилище распахнулась, и на пороге вырисовалась высокая стройная фигура молодого человека.
— Потрудитесь приблизиться к столу, граф Болеслав Ржевусский! — сурово проговорил иезуит в фиолетовой рясе.
Молодой человек гордо откинул голову назад. Глаза его сверкали бешеным огнем. Он сделал несколько шагов по направлению к своим судьям и резко спросил:
— Кто вы? На каком основании и по какому праву вы смеете мне приказывать? Честное слово, я начинаю думать, что имею дело с бандой каких-то негодяев.
— Вы слышите? — прошептал настоятель N-ского костела.
— Меня обманным образом — по подложной записке — заставляют явиться в пустынное место, хватают, везут и, точно преступника, заключают в каземат какого-то проклятого подземелья. Что вам от меня надо? Что означает вся эта подлая комедия? Если вам угодно денег, выкупа — извольте. Я вам их дам, подавитесь проклятым золотом, но потрудитесь немедленно выпустить меня на свободу!
— Вы спрашиваете, кто мы? Мы — тайный трибунал, блюдущий высшие интересы святой церкви… — еще более сурово проговорил его эминенция.
— Это что же такое — нечто вроде совета десяти великой святой инквизиции? — насмешливо спросил молодой граф.
Но, помимо воли, смертельная бледность покрыла его лицо.
— Вы можете богохульствовать: перед смертью у вас еще хватит времени раскаяться в ваших страшных грехах.
— Перед… смертью? — вздрогнул Ржевусский. — Вы шутите, святой отец?
— Увы, бедный безумец, мои уста еще никогда не произносили шуток. Мы обсудили ваше преступление. Оно ужасно: вы изрекли величайшую хулу на церковь. Нашим совместным решением вы приговариваетесь к смертной казни через поцелуй Бронзовой Девы. Вы обручитесь с ней на вечную жизнь.
— Что?! — воскликнул молодой человек и пошатнулся.
Я провел первую ночь в Варшаве отвратительно. Вы поймете причину, если я вам скажу, что Путилин, уехав вечером к графу Ржевусскому, вернулся только… в шесть часов утра! При виде его у меня вырвался вздох радости и облегчения. Мой гениальный друг скрупулезно посвятил меня во все детали своего визита к старому магнату, так что к концу его рассказа у меня возникло ощущение, что я лично при всем этом присутствовал.