— Очень несчастна… Очень несчастна, — заговорила она невнятно. — Что за грохот? Черт возьми, я так рада видеть тебя, Николя! Ты, наверное, не знаешь…
Словно разладившийся кузнечный мех, она перевела дух.
— Этот мерзавец, этот грубиян, которого я подобрала, накормила, обласкала, разве он выказал мне хотя бы капельку признательности? О! Он до меня снисходит! Я его содержу. Но Полетта еще не в том состоянии, чтобы спокойно взирать на безобразие, что, судя по тому пантомиму, что была у тебя на лице, сейчас здесь творилось.
— Пантомиме.
— Чего? Нехорошо смеяться надо мной. Я всегда говорила как хочу. В конце концов… я же не спрашиваю, что тут произошло. Он такой, как напьется, так и тянет в постель первую попавшуюся!
Николя рассмеялся.
— Эти строчки ласкают мне память. Я слышала их, когда устраивала тут театр…
— Полагаю, так вы называли живые картины, которые разыгрывали ваши юнцы и молоденькие девицы…
— Смейся: самые знатные красавицы не гнушались участвовать в этих представлениях! Но, возвращаясь к неприятному типу, скажу, что у малышки, ну, той, что мне всем обязана, обнаружилось шило в заднице, и чего бы я ни говорила, она всегда нарушает мои приказы. Приходится закрывать глаза на безобразия этой бесстыдницы: она ж все знает о моих делишках.
Полетта открыла небольшой поставец из дерева акации и наполнила два хрустальных стаканчика янтарной жидкостью. Один она протянула Николя, а другой одним махом опорожнила сама. Несмотря на укоризненный взор Николя, она трижды наполняла свой стаканчик. Успокоившись, она оправилась, посмотрелась в зеркало и вытерла слезы, смешав краску на лице и явив комиссару такую физиономию, что и в кошмарном сне не увидишь.
— Видишь ли, я очень зла, мне стало трудно управлять этим домом, тяжело. Я давно хотела передать его кому-нибудь, дабы избавиться от этого ярма. Но Президентша не смогла с ним справиться… Пустая голова! Мне нужна была помощница…
Неожиданно Николя сообразил, что для него Полетта всегда была женщиной без возраста. Когда он впервые ее увидел, ей было около пятидесяти. Следовательно, ей скоро семьдесят. Что привязывает ее к этому верзиле? Собственный опыт и нравы двора свидетельствовали, что годы не помеха любовным страстям и вожделениям. Ему на память тотчас пришло множество примеров.
— Видишь ли, когда этот малыш с гордым видом подходит ко мне, сердце мое снова начинает биться. Ах! Если бы я сразу поняла, что это всего лишь задира с Нового моста! Ну, он-то быстро меня раскусил и заболтал… а потом, пользуясь тем, что попал в фавор, стал требовать плату за свои услуги.
Она содрогнулась, словно по телу ее прокатилась волна блаженства.
— Я в плохом состоянии… Что делать? Я не могу без него обходиться. Ты знаешь, ведь он меня обкрадывает, хотя я и даю ему деньги без счета…
Что случилось с этой закаленной в жизненных битвах кумушкой, в прошлом такой энергичной? Словно автомат Вокансона, Полетта плеснула себе ликера и опрокинула стаканчик.
— Видишь, как мне все обрыдло? Особенно дела! Конкуренция жестока. Я не хочу гнаться за модой, а потому клиентов становится мало. Клиентам нужна новизна. Ах, как я жалею бедняжку Сатин! Как дела у твоего сына?
Она сама вышла на дорогу, куда он намеревался свернуть.
— У Луи все прекрасно. Он по-прежнему испытывает добрые чувства к своей тетушке и не забыл, как она помогала ему прежде.
Она зарыдала еще громче.
— Смотри, вот… ты и Сатин… можно было все уладить.
— Ты забыла о моей должности?
— Посмотрите на этого лицемера! Будто он не знал, что разврат и полиция идут рука об руку, одной дорогой!
Он решил открыть свои бортовые люки. Незачем искать обходные пути.
— Ты видела Антуанетту после ее отъезда? — спросил он равнодушным тоном, разглядывая стакан.
Казалось, Полетта вся съежилась, уменьшилась в объемах, а ее глубоко посаженные глазки забегали по сторонам.
— У тебя есть от нее известия?
Прозорливая старая бестия не утратила былой мудрости.
— Она пишет Луи, и тот сообщает мне новости о ней, — произнесла она, облизывая ярко-красные губы.
Ответа на свой вопрос он не получил. Тогда он решил пойти напрямик.