Скажу так: пусть достижения там чрезвычайны, пусть какие-то энтузиасты стеклят крыши тракторных заводов, обгоняют Америку и прочее. С точки зрения рабочей, нам до этого просто нет дела. Они стеклят, они обгоняют – мы-то при чем тут? С нас это ничего не снимает, и нам это ничего не дает. В качестве рабочей гипотезы, в качестве единственной плодотворной системы ориентировки в собственных задачах надо принять на себя всю ответственность за построение русской духовной культуры, надо не рассчитывать на явные и тайные планы и сметы, якобы имеющиеся в России. Надо сознательно сказать себе: «Что я сделаю, то и будет сделано» или «Что мы сделаем, то и будет сделано». Всяческие же речи и статьи о тамошних достижениях – очень приятно бодрящий материал, но и только. Важно не слишком от этого материала приободряться.
Из такой установки не следует, конечно, делать вывод о том, что мы соль земли, – она должна вести не к самомнению, а лишь к чувству повышенной ответственности.
Если это верно в отношении различных вопросов культуры и быта, то еще бесконечно вернее по отношению ко всему, что связано с жизнью церкви.
Помнится мне, как несколько лет тому назад до нас достигали хоть и неопределенные, но упорные слухи о том, что на Северном Кавказе есть огромные монашеские скопления, скиты, отшельники, напряженная духовная жизнь, притягивающая к себе верующих со всей России. Ползли эти слухи, ползли. А потом приехал из России человек и сказал, что были на Северном Кавказе грандиозные облавы, выловили около четырех тысяч человек одних монахов – и никакого религиозного центра там не осталось. Как печально и неразумно было бы нам ориентироваться на эти северокавказские центры и пребывать в покое: у нас, мол, плохо, зато там благодать.
Слава Богу, если наши усилия потонут в тех огромных усилиях, которые есть в России. Но не на это мы должны ориентироваться, а на то, что наши усилия могут оказаться единственными, и поэтому мы должны их сделать максимальными.
Эти общие соображения имеют, на мой взгляд, решающее значение во всех наших делах. Кто понял, что у меня нет и речи о нашем зарубежном самомнении, а только о нашей зарубежной ответственности, тот не смутится утверждением, что, может быть, Русская православная церковь очень близка сейчас к новому, парижскому периоду своей истории. Где уж тут самомнение, когда такое утверждение вызывает в первую очередь трепет и ужас! В самом деле, мы ведь бесконечно безответственны в нашей церковной жизни, и вдруг призрак такой – что, кроме нее, может ничего другого и не остаться во всей вселенной. Мы знаем, например, что единственная настоящая высшая школа русского православного богословия существует в Париже[45]. Как ясно, что профессора и слушатели такой единственной школы должны совсем иначе воспринимать свою ответственность, чем если бы они чувствовали, что вот, мол, у нас то или иное неладно, зато в других местах все обстоит благополучно. И это же сознание ответственности, кажется мне, должно сопутствовать всей нашей церковной жизни.
С точки зрения такой основной установки, с точки зрения приятия на свои плечи всей ответственности и всех не только охранительных, но и творческих церковных задач во всей их конкретности мне бы хотелось проанализировать наше положение.
И, в стремлении к большей конкретности, мне даже не хотелось бы говорить об общем церковном положении, но лишь об одной стороне церковной жизни – о монашестве.
Что собой представляет сейчас монашество в России? Бог ведает. Одни скажут: разгромлено, уничтожено, рассосалось, растворилось в советском быту – и говорить не о чем. Другие скажут: что ни приход, то малая монастырская община, не осталось монастырей, зато монашество пронизало всю церковную жизнь насквозь. Будем надеяться, что правильно второе мнение, но будем работать, как будто бы право было первое мнение, потому что у нас нет никаких данных утверждать, что, даже если монашество сохранилось до сих пор, оно сохранится и в дальнейшем. Значит, там – катакомбная жизнь, на которую мы не имеем права ориентироваться.
Есть еще по эту сторону советской границы старые монастыри: Валаам, Коневец, Псково-Печерский монастырь – мужские, есть Рижский и Пюхтицкий – женские. Есть монастыри в Польше (Почаевская Лавра), есть и в Сербии.
45
Речь о Свято-Сергиевском православном богословском институте в Париже, основанном в 1925 году по инициативе митрополита Евлогия (Георгиевского), в ситуации гонений на верующих и закрытия духовных школ в Советской России.