Таинство девственности (сборник)

Теперь продолжим рассмотрение отношений между сновидением и первичной сценой. Согласно теперешним нашим ожиданиям, сон должен был представить ребенку, радующемуся исполнению своих желаний к Рождеству, картину сексуального удовлетворения отцом в том виде, в каком он это наблюдал в той первичной сцене, что и стало образцом собственного удовлетворения, которое он желал получить от отца. Но вместо этой картины появляется материал истории, незадолго до того рассказанной дедом: дерево, волки, «бесхвостость» и сверхкомпенсация в виде пушистых хвостов означенных волков. Здесь у нас не хватает связи, ассоциативного моста, который ведет от содержания первичной сцены к истории о волке. Эта связь создается опять-таки только этим положением. Бесхвостый волк предлагает другим в рассказе деда взобраться на него. Эта деталь вызвала в воспоминаниях картину первичной сцены. Таким путем материал первичной сцены мог быть заменен материалом из истории о волке, и при этом одновременно двое родителей могли быть заменены по желанию несколькими волками. Ближайшее превращение содержания сновидения состояло в том, что история о волке приспособилась к содержанию сказки о семи козлятах, позаимствовав у нее число «семь»[101]. Превращение материала: первичная сцена – история о волке – сказка о семи козлятах – является отражением развития хода мыслей во время образования сновидения: тоска по сексуальному удовлетворению отцом – понимание связанного с ним условия кастрации – страх перед отцом. Полагаю, что кошмарный сон четырехлетнего ребенка только теперь ясен вполне[102].

После всего вышесказанного я могу лишь вкратце оста-новиться на патологическом влиянии первичной сцены и на тех изменениях, которые пробуждение этой сцены вызвало в его сексуальном развитии. Проследим только то действие, которое нашло себе выражение в сновидении. Позже выяснится, что не одно сексуальное течение произошло от этой первичной сцены, а целый ряд течений, прямо-таки расщепление сексуальной жизни. Далее мы должны будем принять во внимание, что оживление этой сцены (я нарочно избегаю слова «воспоминание») имеет то же действие, как если бы это было настоящее переживание. Сцена действует спустя некоторое время, и за это время – в промежутке между полутора и четырьмя годами – она не потеряла своей нежности. Может быть, мы в дальнейшем найдем признаки того, что определенное действие она оказала уже в то время, когда была воспринята, т. е. начиная с полутора лет. Когда пациент погружался в ситуацию первичной сцены, он высказал следующее самонаблюдение. Раньше он полагал, что наблюдаемое происшествие представляет собой акт насилия, но этому не соответствовало выражение удовольствия, которое он видел на лице матери; он должен был признать, что дело тут идет об удовлетворении[103]. Существенно новым, что дало ему наблюдение над общением родителей, было убеждение в действительном существовании кастрации, возможность которой уже раньше занимала его мысли (вид обеих девочек, пускавших мочу, угроза няни, объяснение гувернантки, данные ею конфеты, воспоминание о том, что отец палкой разбил на куски змею). Ибо теперь он видел собственными глазами «рану», о которой говорила няня, и понял, что существование ее является необходимым условием для общения с отцом. Он не мог уже смешивать ее с попо, как при наблюдении над маленькими девочками[104].

Сновидение закончилось страхом, и он успокоился не раньше, чем к нему подошла няня. Он, следовательно, бежал от отца к ней. Страх был отказом от желания сексуального удовлетворения отцом, стремление к которому ему было внушено сном. Формулировка страха «быть съеденным отцом» была только, как мы услышим, регрессивным превращением желания иметь общение с отцом, т. е. быть им так удовлетворенным, как мать. Его последняя сексуальная цель, пассивная установка к отцу, подверглась вытеснению, ее место занял страх перед отцом в форме фобии перед волком.

А каковы двигательные силы этого вытеснения? Судя по всему, такой силой могло быть только нарциссическое генитальное либидо, которое из опасения за свой мужской орган воспротивилось удовлетворению; необходимым условием казался отказ от этого органа. В нарциссизме он почерпнул то мужество, с которым противился пассивной установке по отношению к отцу.

Теперь же обращаем внимание на то, что в этом пункте изложения мы должны изменить нашу терминологию. Во время сновидения он достиг новой фазы в сексуальной организации. До сих пор сексуальные противоположности выражались для него в активном и пассивном. Со времени соблазнения его сексуальная цель была пассивной, выражалась в желании дотрагиваться до своих гениталий; затем, благодаря регрессии на прежнюю ступень анально-садистской организации, превратилась в мазохистскую, в желание быть избитым и наказанным. Ему было безразлично, достигнет ли он этой цели у мужчины или женщины. Не принимая во внимание различия полов, он перешел от няни к отцу, требовал от няни, чтобы она касалась его органа, и желал спровоцировать отца на наказание. При этом гениталии во внимание не принимались; в фантазии о том, чтобы его били по пенису, нашла себе выражение связь, скрытая благодаря регрессии. Активирование первичной сцены в сновидении снова привело его обратно к генитальной организации. Он открыл вагину и биологическое значение мужского и женского. Он понял теперь, что активное равнозначно мужскому и пассивное – женскому. Его пассивная сексуальная цель должна бы теперь превратиться в женскую, получить выражение «чтобы отец совершил над ним половой акт» вместо «чтобы отец бил по гениталиям или по попо». Эта женская цель подвергалась теперь вытеснению, и ее пришлось заменить страхом перед волком.

Здесь мы должны прервать обсуждение его сексуального развития, до тех пор пока на эту раннюю стадию его истории не прольется новый свет из более поздних стадий. Для оценки «фобии волка» мы еще прибавим, что волками стали и мать, и отец. Мать стала кастрированным волком, который позволил другим взобраться на себя, отец превратился в волка, который взбирался. Но мы слышали, как он уверял, что его страх относился только к стоящему волку, т. е. к отцу. Далее мы должны обратить внимание на то, что страх, которым закончился сон, имел прообраз в рассказе деда. В этом рассказе кастрированного волка, который позволил другим взобраться на себя, охватывает страх, как только ему напоминают о его «бесхвостости». Похоже на то, как будто в процессе сновидения он отождествил себя с кастрированной матерью и воспротивился этому в вполне правильном убеждении: «Если ты хочешь получить удовлетворение от отца, то должен, как мать, согласиться на кастрацию; но я этого не хочу». Итак, явный протест мужественности! Однако уясним себе, что сексуальное развитие случая, подлежащее сейчас нашему изучению, страдает для нашего исследования тем недостатком, что протекает с нарушениями. Сначала на него производит решительное влияние соблазнение, а затем его нарушает сцена наблюдения коитуса, которая впоследствии действует как второе соблазнение.

Несколько принципиальных соображений

Белый медведь и кит, как говорят, не могут вести друг с другом войны, так как каждый ограничен пределами своей стихии, и не могут попасть друг к другу. Так же невозможно и мне вести дискуссии с работниками в области психологии или неврологии, не признающими исходных положений психоанализа и считающими его результаты искусственными. Наряду с этим в последние годы развилась оппозиция и других авторов, которые, по крайней мере по их собственному мнению, стоят на почве анализа, не оспаривают его техники и результаты и оставляют за собой только право из того же материала делать иные выводы и по-другому понимать его.

Но теоретические возражения по большей части остаются бесплодными. Как только начинаешь отдаляться от материала, из которого приходится исходить, сейчас же подвергаешься опасности опьянеть от собственных взглядов и даже отстаивать мнения, которым противоречит всякое наблюдение. Поэтому мне кажется, что несомненно целесообразней бороться с противоположными взглядами таким образом, что подвергаешь их испытанию на отдельных случаях и проблемах.

101

«Шесть» или «семь» значит во сне: «шесть» – число съеденных детей, «семь» – что седьмой прячется в часовой ящик и спасается. Строгий закон толкования сновидения сохраняет свою силу, каждая деталь получает свое объяснение.

102

После того как нам удался синтез этого сна, я хочу попробовать изложить в ясной форме отношение явного содержания сновидения к скрытым его мыслям.

Ночь, я лежу в своей кровати. Последнее является началом репродукции первичной сцены. «Ночь» представляет собой искажение вместо «я спал». Замечание «я знаю, что была зима, когда мне это приснилось» и «ночь» относится к воспоминанию о сновидении и не входит в его содержание. Оно вполне верно: это была одна из ночей, ближайших ко дню его рождения, т. е. к Рождеству.

Вдруг окно само распахнулось. Это нужно понимать – «вдруг я сам просыпаюсь», воспоминание о первичной сцене. Влияние истории о волке, в которой волк вскакивает через окно, оказывает свое модифицирующее действие и превращает непосредственное выражение в обратное. Введение окна служит одновременно для того, чтобы переместить в настоящее время следующее содержание сновидения.

В сочельник вдруг открывается дверь и появляется елка с подарками. Здесь сказывается, таким образом, влияние реального рождественского ожидания, которое включает в себя сексуальное удовлетворение.

Большое ореховое дерево заменяет елку, т. е. относится к реальности; кроме того, еще дерево из истории о волке, на которое взбирается преследуемый портной и под которым его стерегут волки. Высокое дерево является также, как я в этом часто убеждался, символом наблюдения (вуайеризма): если сидишь на дереве, можешь видеть все, что происходит внизу, а сам остаешься невидимым. Ср. известную историю Боккаччо и др.

Волки. Их число: шесть или семь. В истории о волке появляется целая стая, без указания числа. Определение числа указывает влияние сказки о семи козлятах, из которых съедено шесть. Замена числа «два» в первичной сцене несколькими, что было бы абсурдно в первичной сцене, желательно сопротивлению как средство искажения. В сделанном к этому сну рисунке сновидец подчеркнул число «пять», исправляющее, вероятно, указание: была ночь.

Они сидят на дереве. Вопервых, они заменяют висящие на дереве рождественские подарки. Но они также помещены на дерево потому, что это может означать: они глядят. В истории деда они находятся под деревом. Их отношение к дереву превращено, следовательно, во сне в обратное, из чего приходится заключить, что в содержании сновидения имеют место еще и другие превращения латентного материала.

Они глядят на него с напряженным вниманием. Этот признак происходит всецело из первичной сцены, за счет полного превращения в сновидении.

Они совсем белые. Эта несущественная сама по себе, но резко подчеркнутая в рассказе сновидца черта своей интенсивностью обязана значительной спайке элементов из всех слоев материала и соединяет второстепенные детали других источников сновидения со значительной частью первичной сцены. Это последнее детерминирование исходит из белизны носильного и постельного белья родителей; сюда же относится белизна овечьих стад, собак, пастухов как намек на его сексуальное наблюдение за животными; белизна присутствует и в сказке о семи козлятах, в которой мать узнают по белизне ее руки. Ниже мы поймем, что белое белье является также намеком на смерть.

Они сидят неподвижно. Этим высказывается противоречие со странным содержанием виденной сцены, с подвижностью, которая, благодаря связанному с ней положению, соединяет первичную сцену с историей о волке.

У них хвосты как у лисиц. Это должно противоречить результату, который получился от влияния первичной сцены на историю о волке, и в этом приходится признать самый важный вывод, к которому привело его сексуальное исследование: значит, действительно существует кастрация. Испуг, с которым встречается этот результат размышления, находит себе, наконец, выход в сновидении и приводит к его концу.

Страх быть съеденным волками. Сновидцу казалось, что этот страх не мотивирован содержанием сновидения. Он говорил: «Мне не следовало бы бояться, потому что волки были скорее похожи на лисиц или на собак, они на меня не бросались, для того чтобы укусить меня, и они были совершенно спокойные и совсем не страшные». Мы узнаем, что работа сновидения некоторое время старалась обезвредить мучительное содержание, превратив его в противоположное (они неподвижны, у них самые прекрасные хвосты), пока, наконец, это средство не перестало помогать и страх взял верх. Он достиг этого при помощи сказки, в которой деткикозлята пожираются волкомотцом. Возможно, что это место сказки само по себе напомнило шутливые угрозы отца, когда он играл с ребенком, так что страх быть съеденным волком так же легко мог быть воспоминанием, как и заменой путем сдвига. Мотивы желаний в этом сновидении совершенно осязаемы; к поверхностным желаниям дня, чтобы скорее уже наступило Рождество (сны от нетерпения), присоединяется более глубокое, непрекращающееся в то же время желание сексуального удовлетворения отцом, которое сначала заменяется желанием снова увидеть то, что тогда произвело такое сильное впечатление. Тогда протекает психический процесс от исполнения этого желания в воспоминаниях о первичной сцене до ставшего теперь неизбежным отказа от этого желания и вытеснения. Обстоятельность и подробность изложения, необходимые благодаря старанию дать читателю какойнибудь эквивалент взамен убедительности проведенного над самим собой анализа, пусть убедят его не требовать публикации анализов, тянувшихся в течение нескольких лет.

103

Правильнее всего, вероятно, мы поймем указание пациента, если допустим, что сначала предметом его наблюдения был коитус в нормальном положении, который должен произвести впечатление садистского акта. Только после этого переменилось положение, так что у него был случай сделать другие наблюдения и рассуждать иначе. Но это предположение не достоверно и не кажется мне необходимым. Сокращенное изложение текста не должно заставить нас забыть настоящее положение вещей, а именно что анализируемый в возрасте двадцати пяти лет выражал словами впечатления и душевные движения, относившиеся к четырехлетнему возрасту, которые тогда он выразить не сумел бы. Если пренебречь этим замечанием, то легко может показаться комичным и невероятным, что четырехлетний ребенок в состоянии высказывать такие специальные суждения и ученые мысли. Это просто второй случай запоздалого действия. В возрасте полутора лет ребенок получает впечатление, на которое он не может достаточно полно реагировать. В четырехлетнем возрасте, когда это впечатление снова оживает, оно производит на него сильное воздействие, и он начинает его понимать. И только двадцать лет спустя, во время анализа, ему удается сознательным мышлением понять то, что в нем тогда происходило. Анализируемый вполне правильно не принимает во внимание эти три временные фазы и переносит свое настоящее «Я» в далекую прошлую ситуацию. Мы следуем за ним, потому что при правильном самонаблюдении и толковании эффект должен получиться такой, будто можно было бы пренебречь промежутком между второй и третьей временной фазой. У нас также нет других средств описать процессы во второй фазе.

104

Как он справился далее с этой частью проблемы, мы узнаем ниже, при исследовании его анальной эротики.