Выше я указал, что многие, наверное, будут считать невероятным, что ребенок в возрасте полутора лет оказался в состоянии получить восприятие такого сложного процесса и с такой точностью сохранить его в бессознательном, что позже – в возрасте четырех лет – возможна была дошедшая до сознательного понимания обработка этого материала и, наконец, что каким бы то ни было методом удалось убедительным и связным образом довести до сознания подробности такой сцены, пережитой и понятой при таких обстоятельствах.
Последний вопрос чисто фактический. Кто берет на себя труд вести анализ в таких глубинах при помощи описанной техники, тот убедится, что это весьма возможно; кто этого не делает и обрывает анализ в каком-нибудь более высоком слое, тот лишается возможности судить об этом. Но этим не достигается понимание того, что добыто путем глубокого анализа.
Оба других соображения опираются на пренебрежительную оценку ранних детских впечатлений, для которых не допускается такого длительного действия. Причину неврозов желают искать исключительно в серьезных конфликтах более поздней поры жизни и предполагают, что значение детства раздувается в анализе благодаря склонности невротиков выражать свои интересы настоящего времени воспоминаниями и символами прошлого. При такой оценке инфантильного момента отпадает много такого, что принадлежит к самым интимным особенностям анализа, разумеется, также многое, что вызывает сопротивление ему и подрывает доверие стоящих в стороне от него. Итак, мы возбуждаем дискуссию по поводу взгляда, что такие сцены раннего детства, какие открывает исчерпывающий анализ неврозов, например нашего случая, не представляют собой репродукции настоящих событий, которым можно приписать влияние на дальнейший уклад жизни и на образование симптомов; это только образование фантазий, возникающих в период созревания и предназначенных в известной степени для символической замены реальных желаний и интересов и обязанных своим возникновением регрессивной тенденции, отходу от задач настоящей действительности. Если это так, то нет, разумеется, надобности в том, чтобы делать такие странные допущения по поводу душевной жизни и интеллектуальных способностей детей в самом раннем возрасте. Этому взгляду соответствует, помимо общего нам всем желания рационализации и упрощения трудных задач, также и нечто фактическое. Является также возможность устранить наперед сомнения, возникающие именно у практического аналитика. Приходится сознаться, что если верен вышеизложенный взгляд на инфантильные сцены, то в проведении анализа сначала ничего не меняется. Если у невротика имеется дурная особенность отнимать свой интерес от настоящего и направлять его на такие регрессивные замены его фантазии, то ничего другого нельзя сделать, как только последовать за ним на этом пути и привнести в его сознание эти бессознательные продукции, потому что, независимо от их реальной значимости, они чрезвычайно ценны для нас как временные носители и обладатели интереса, который мы хотим освободить и направить на задачи настоящей действительности. Анализ необходимо вести, словно в наивном доверии принимая за истину такие фантазии. Пришлось бы сказать больному: «Ну хорошо, ваш невроз протекал так, как будто бы такие впечатления были у вас в детском возрасте и затем продолжали свое действие. Но вы ведь видите, что это невозможно, это были продукты вашей фантазии, которые должны были отвлечь вас от стоявших перед вами реальных задач. Теперь позвольте нам исследовать, каковы были эти задачи и какие соединительные пути существовали между этими задачами и вашими фантазиями». После того как будет покончено с этими детскими фантазиями, начнется вторая часть лечения, имеющая в виду реальную жизнь.
Сокращение этого пути, т. е. изменение применяемого до сих пор психоаналитического лечения, было бы технически недопустимо. Если не довести до сознания больного эти фантазии в их полном объеме, то нельзя рассчитывать на его интерес к ним. Если отвлечь его от фантазий, когда начинаешь догадываться об их существовании и общем объеме, тем самым только поддерживается работа вытеснения, благодаря которой они оказались недосягаемыми для всех усилий больного освободиться от их влияний. Если преждевременно обесценить их в его глазах, открыв ему, что речь идет только о фантазиях, не имеющих никакого реального значения, то никогда не встретишь с его стороны содействия для приведения их в его сознание. Поэтому при правильном применении аналитическая техника не должна подвергнуться никакому изменению, независимо от оценки этих инфантильных сцен.
Я упомянул, что, понимая эти сцены как агрессивные фантазии, можно для подкрепления сослаться на некоторые фактические моменты. Прежде всего следующее: эти инфантильные сцены репродуцируются в лечении – насколько говорил до настоящего времени мой опыт – не как воспоминание, они – результаты реконструкции. Понятно, что благодаря одному этому признанию многим спор уже покажется разрешенным.
Я не хотел бы быть неправильно понятым. Всякий аналитик знает и много раз убеждался, что при удачном лечении пациент сообщает много воспоминаний из детства, в появлении которых – быть может, первичном появлении – врач не чувствует себя совершенно виновным, так как никакими реконструктивными попытками он не навязывал больному воспоминаний подобного содержания. Эти бессознательные ранние воспоминания вовсе не должны всегда быть верными; они могут быть верными, но часто они представляют собой искаженную правду, перепутаны с созданными фантазией элементами, совершенно так же, как сохранившиеся в памяти так называемые покрывающие воспоминания. Я хочу только сказать: сцены из такого раннего периода и такого содержания, вроде тех, которые имели место в жизни моего пациента, которым приходится придавать такое исключительное значение в истории этого случая, воспроизводятся обыкновенно не как воспоминания, но их приходится с трудом и постепенно угадывать – реконструировать – из целого ряда намеков. Вполне достаточно для доказательства, если я соглашусь, что такие сцены, в случаях невроза навязчивости, не доходят до сознания как воспоминания, или если я ограничусь ссылкой на один только этот случай, который мы изучаем.
Я не придерживаюсь мнения, будто эти сцены обязательно должны быть фантазиями, потому что они не возникают вновь как воспоминания. Мне кажется, что они вполне равноценны воспоминанию, если они – как в нашем случае – заменены сновидениями, анализ которых всегда приводит к той же сцене и которые в неумолимой переработке воспроизводят каждую отдельную часть своего содержания. Видеть сны – значит тоже вспоминать, хотя и в условиях ночного времени и образования сновидений. Этим постоянным повторением в сновидениях я объясняю себе, что у самого пациента постепенно создается глубокое убеждение в реальности первичной сцены, убеждение, ни в чем не уступающее убеждению, основанному на воспоминании[105].
Противникам незачем, разумеется, отказываться от борьбы против этих доказательств как от безнадежной. Как известно, снами можно управлять[106]. А убеждение анализируемого может быть результатом внушения, для которого все еще ищут роли в игре психических сил при аналитическом лечении. Психотерапевт старого склада внушил бы своему пациенту, что он здоров, преодолел свои комплексы и т. п. Психоаналитик же внушает ему, что он ребенком имел то или иное переживание, которое он должен теперь вспомнить, чтобы выздороветь. Вот и все различие между ними.
Уясним себе, что последняя попытка противников дать объяснения этим сценам сводится к гораздо большему уничтожению инфантильных сцен, чем это указывалось раньше. Они представляют собой не действительность, а фантазии. Теперь становится ясно: фантазии принадлежат не больному, а самому аналитику, который навязывает их анализируемому под влиянием каких-то личных комплексов. Правда, аналитик, слушающий этот упрек, припомнит для своего успокоения, как постепенно сложилась реконструкция этой будто бы внушаемой им фантазии; как образование ее во многих пунктах происходило совершенно независимо от врачебного воздействия; как, начиная с одной определенной фазы лечения, все, казалось, приводит к ней и как в синтезе от нее исходят самые большие и самые маленькие проблемы, и особенности истории болезни находят свое разрешение в этом одном только предположении; он укажет еще на то, что не может допустить у себя такой проницательности, чтобы измыслить событие, которое бы отвечало всем этим требованиям. Но и эта защита не повлияет на противную сторону, которая сама не пережила анализа. Утонченный самообман – скажет одна сторона, тупость суждения – другая; и такой спор решить невозможно.
105
Доказательством тому, как рано я стал заниматься этой проблемой, может послужить место из первого издания моего «Толкования сновидений» (1900). Там говорится (с. 126) по поводу анализа встречающейся в сновидении речи: «Этого нельзя уже больше иметь, эта речь принадлежит самому мне; несколько дней тому назад я ей объявил, что самые ранние детские воспоминания как воспоминания больше уже недоступны (их нельзя уже больше иметь как воспоминания), но заменяются “перенесением” и сновидениями в течение анализа».
106
Механизм сновидения не поддается влиянию, но содержание сновидения частично подвержено воздействию.