Слезы, рыдания, сомнения, надежды
За «Благословенными» тропарями на заключительный глас Церкви мы поем 8–м гласом, который использует «очень красивую мелодию», молебный стих: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхания, но жизнь бесконечная». Мы молим Господа, Который есть наше Воскресение, жизнь и блаженный покой, упокоить душу усопшего нашего брата (или сестры) там, где нет ни боли, ни печали, ни страдания, но только Вечная Жизнь, в которой царствуют вечная радость и веселие. Эта жизнь — беспрестанный праздник и торжество в невечернем свете и беспредельной любви Пресвятого Триединого Бога (Ис. 35, 10).
Затем поются умилительнейшие самогласны — стихиры с особым размером и мелодией. Эти прекрасные песнопения, составленные благословенным сладкопевцем нашей Церкви Иоанном Дамаскиным и исполняемые поочередно на восемь гласов в традиции византийской музыки, заключают в себе поистине великий смысл. Возвышенность содержания и постоянное чередование гласов пробуждают в душах соединенные чувства скорби и утешения, отчаяния и оптимизма, благородные порывы и благотворные решения. И поскольку самогласны исполняются только в Последовании погребения, они являют собой наиболее действенный урок покаяния, создавая сильный душевный настрой раскаяния и сокрушения. Ибо каждый человек в тишине храма {стр. 358} над гробом покойного ясно осознает бренность всего земного. Душа исполняется волнения и готовности бороться, чтобы отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях греха (Еф. 4, 22) и облечься в человека нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его (Кол. 3, 10), Иисуса Христа.
Поскольку эти стихиры вызывают глубокие внутренние переживания и вселяют благочестивые надежды на спасение, остановимся кратко на их содержании.
Высокий смысл первого самогласна заключен в двух животрепещущих вопросах: «Кая житейская сладость пребывает печали непричастна? Кая ли слава стоит на земле и непреложна?» На эти вопросы дается истинный ответ: в этом мире нет такой радости, которая была бы не сопряжена с печалью. Все здесь ничтожнее тени, обманчивее сновидения: одно мгновение — «и сия вся смерть приемлет». Поэтому ко Христу возносится горячая мольба упокоить рядом с Собой ушедшего, покинувшего тленным мир, дать ему наслаждаться вечным Божественным Светом там, где царствует радость Божественного блаженства и славы.
Вторая стихира передает изумление и трепет святого песнопевца перед борением, страданием и слезами души в момент разлучения с земным ее спутником — телом. «Увы, — восклицает он, — сколь тяжкий подвиг совершает душа, разлучаясь от тела, сколько слез она тогда проливает, и нет никого, кто бы помиловал ее; к Ангелам возводит она очи свои, но «бездельно», напрасно их умоляет; к людям простирает руки свои — и здесь нет помощника. Православная Церковь стремится сосредоточить наше внимание на скорбной реальности смерти. Она хочет, чтобы мы хорошо поняли бренность всего земного, великую ценность души и необходимость Божия милосердия, в котором мы, грешники, так нуждаемся. Вот почему песнопевец, обращаясь ко всем присутствующим при погребении, побуждает их, уже {стр. 359} хорошо уразумевших, сколь кратковременна наша жизнь, просить у Христа упокоения преставленному и душе его великой милости.
Третья стихира снова напоминает нам о тленности всего земного. Первый стих представляет собой не что иное, как свободное переложение первых слов Екклесиаста, который в конце своей долгой и горестной жизни восклицает: «Суета сует, — все суета» (Еккл. 1, 2). И преподобный Дамаскин поясняет: «вся суета человеческая, елика не пребывают по смерти; не пребывает богатство и сшествует слава». То есть ни слава, ни слуги, ни блеск и шум мира не сопровождают нас в другой жизни; с приходом смерти все это исчезнет, ибо оно тленно. Поэтому и просит он нас молить бессмертного Господа упокоить преставившегося там, где всех есть веселящихся жилище.
Самогласен 4–го гласа начинается четырьмя волнующими вопросами: «Где есть мирское пристрастие? Где есть привременных мечтание? Где есть злато и сребро? Где есть рабов множество и молва?» На эти четыре животрепещущих «где» ответ дается живым тройным повтором: «Вся персть, вся пепел, вся сень (тень)». В этой стихире преподобный Дамаскин почти дословно передает слова Василия Великого, взывающего в одном из своих поучений: «Где теперь облеченные властью? Где непревзойденные ораторы? Где полководцы, сатрапы, тираны? Не прах ли все? Не миф ли? И не остаются ли памятью о них лишь одни кости?» [[822]] И коль скоро все это тленно, как убеждает нас песнописец, возопим же к Бессмертному Царю: «Господи, вечных Твоих благ сподоби преставльшегося от нас, упокояя его в нестарящемся блаженстве Твоем».