— Что вы делаете? — кричит Руссе.
— Я отдыхаю.
Под взглядом забавляющегося священника оба приятеля чувствуют, что выдыхаются. Парализованные своей ношей, они неспособны сделать малейшее движение, и всякое усилие, чтобы вернуться в исходное положение, теперь уже невозможно.
— Иногда я сомневаюсь, что мы созданы по подобию Бога…
— Отец мой! Что вы говорите?
— Правду. Вы всего-навсего слабые создания.
— Сжальтесь, отец мой, помогите нам выбраться отсюда.
— Но не раньше, чем вы мне скажете, кто распускает сплетни, что я сплю с молодой Мари, когда она приносит мне вести от аббата Будэ каждую неделю.
— Мы тут ни при чем! Напротив, мы находим это нормальным. Вы прежде всего мужчина.
— Я хочу знать!
Бабу больше не может. Кюре сейчас бросит их здесь. От камня у него все затекло. Его ноги дрожат. Если он отпустит, столешница может переломать ему ноги. Он предпочитает говорить:
— Это Александрина Марро.
— Я так и думал, — прыскает со смеху Беранже. — Эта старая хищница сердится на меня с самого моего приезда в деревню, потому что я не захотел квартировать у нее. Ладно, вы заслуживаете, чтобы я вас освободил от груза, за невозможностью отпустить ваши грехи, которые, однако, должны быть многочисленными.
— Мы исповедуемся! — кричат вместе оба мужчины.
Удовлетворенный, Беранже обходит вокруг второго столбца и снова подхватывает своими руками край столешницы. Через несколько секунд камень оказывается уже в глубине церкви. Когда они возвращаются к алтарю, Бабу прислоняется спиной к одному из столбцов, чтобы вытереть пот со лба.
— Ух ты! А он ведь полый внутри, — удивляется он.
— Как это полый? — спрашивает Беранже, подходя ближе к рабочему.
— Ну да, он полый внутри. Он даже набит высушенными растениями.
Беранже отстраняет Бабу и опускает руку в отверстие. Он вытаскивает оттуда сухой папоротник и три тубы, запечатанные воском. Тогда его сердце принимается учащенно биться: секрет Будэ, не он ли это?
На следующий же день, предупрежденный Бабу и Руссе, мэр отправляется к Беранже.
Через окно, перед которым он расположил свой рабочий стол, священник видит, как к его дому направляется мужчина плотного телосложения с нерешительным и сонным видом. Этот мэр — пройдоха. Не надо верить в медлительность его походки, в эти сгорбленные плечи, в опущенный и прибитый взгляд, который исследует каждую щелку в растрескавшейся земле. Он ходит тенью вдоль стен с тех пор, как пали кабинет министров Гобле и генерал Буланже, военный министр, свергнутые правыми и сторонниками умеренных реформ, но за этим поведением скрывается желание реванша, скопированное с журналистов таких изданий, как «Фонарь» и «Непримиримая газета», чьи статьи он регулярно читает. Это он подталкивает молодых военнообязанных ребят, чтобы они кричали на улицах деревни: «Эй, кюре, мешок за плечи!»[15] Однако, как и у всякого жителя Разеса, у него есть слабое место: деньги. Характерный хруст банковских билетов и позвякивание золотых монет заставляют его разогнуть спину и зажигают огоньки в его лицемерных глазах.
«Он идет за документами, — говорит себе Беранже. — Бабу и Руссе не смогли сдержать свои языки». Он сворачивает манускрипты и кладет их обратно в тубы. Он напрасно провел всю ночь за их изучением: три таинственные родословные и непонятные тексты на латыни, составленные их отрывков из Нового Завета и букв алфавита, расположенных в полном беспорядке.
Взгляд, брошенный к входу в церковь, подтверждает его подозрения: оба рабочих вышли поприветствовать мэра, который отвечает им знаком рукой и гримасой, приоткрывающей все его гнилые зубы.
Не нервничать — вот главное. Это наиважнейшее условие, единственный шанс попытаться сохранить находку. Не торопясь, Беранже ждет, пока мэр постучит второй раз, и только тогда начинает спускаться. На первом этаже он делает глубокий вдох, приближается украдкой к входу и резко открывает дверь. Мэр даже не вздрагивает. В какой:то миг его глаза встречаются со взглядом священника, но потом снова принимаются разглядывать землю.
Беранже улавливает улыбку, прячущуюся под большими рыжими усами, но это только ложное впечатление, настолько же ложное, как и контакт с его влажной рукой, которой он пожимает вашу без всякой теплоты.
— Здравствуйте, отец мой, — бормочет мэр.
— Здравствуйте, господин мэр. Вы пришли на исповедь?