— Нам это все известно, Соньер. Жискар из Тулузы сделал вам даже скидку по дружбе, девятьсот пятнадцать франков, если меня не подводит память: семьсот пятьдесят за кафедру и сто пятьдесят за барельеф над входом. Я вам, конечно же, прощаю пятнадцать франков за покупку пары настенных светильников.
Беранже ошеломлен точностью цифр, названных Бийаром. Как такое может быть, что он знает величину его расходов?
— Мы вами очень интересуемся, сын мой. Не беспокойтесь об этих деньгах. Считайте, что эта сумма составляет выручку от продажи манускриптов. Вы получите свидетельство о продаже, составленное в должной форме, от одного парижского издательства. Ну а теперь возвращайтесь в Ренн, готовьте свой багаж и молитесь за меня, когда окажетесь в Сен-Сюльписе.
Епископ подносит для поцелуя свое кольцо. Беранже наклоняется и прикасается к темному камню кончиками губ. В тот момент, когда он покидает библиотеку, до него долетает голос Бийара:
— И спасибо за то, что выгравировали мою эмблему над входом в вашу церковь.
В поезде Беранже мечтает о том, что его ожидает в столице, в том мире, который он только представлял себе по модницам из Нарбонны, Каркассоны и Тулузы. На фоне пробегающего мимо пейзажа этот сверкающий снег кажется ему хрусталем люстр отеля «Терминус» или зимнего сада ресторана «Шампо». И когда закатное небо приобретает зеленоватый оттенок, который переходит в розовый цвет, это напоминает ему предстающее перед его глазами женское бальное платье. Он не слушает соседей, рассказывающих о своей реальной или вымышленной жизни, он не слышит, как пильщики поют «Chie-d’sus… Chie-d’sus… Chie-d’sus!», когда поезд замедляет ход, проезжая мимо участка, где укладывают новые шпалы. Он не видит ни этих «лисов» с красными глазами, красными из-за того, что в них попадают дубовые опилки, ни старых пропитчиков креозотом, которые ожидают смерти, харкая кусками своих легких. Он испытывает восторг оттого, что скоро увидит Париж.
Он проснулся от толчка. Толпа перенесла Беранже из купе третьего класса в «В. V.»[27] Он видел, как среди разноцветных паров, изрыгаемых машинами, бегают «чернорожие». Его опьянили голоса, шумы и крики человека, громко объявляющего об отправлении и прибытии поездов. Крикун помог ему высвободить дорожный мешок, застрявший в дверях вагона, потом побежал в хвост поезда, напевая о расписании пересадок и подталкивая людей к выходу, прибегая при этом к тысяче уловок, чтобы направить их к вокзальному буфету. Беранже даже не успел его поблагодарить. Поток пассажиров пронес его между монтерами в запачканных спецовках и начальниками в фуражках, украшенных дубовыми листьями. И он оказался, сам не зная как, в переполненном омнибусе, запряженном четырьмя лошадьми.
— Куда вы едете? — спросил у него контролер.
— В Сен-Сюльпис…
— Вы сели не на тот номер, выходите на следующей остановке и садитесь на тот, что следует из Остерлица к Инвалидам, он сделает остановку на площади Сен-Жермен-де-Пре.
Беранже кивает и выбирается из омнибуса, когда тот останавливается перед очередью, состоящей из парижан, кричащих, как стая чаек на общественной свалке. Его толкают, его оскорбляют, с ним грубо обращаются, потом двумя ударами плеча и резким толчком выкидывают на тротуар.
— Деревенщина! — кричит какой-то мужчина.
«В хорошее же я попал положение», — говорит себе Беранже, глядя, как уезжает двигающийся рывками омнибус и исчезает в холодном утреннем тумане. Он стоит, как вкопанный, там, на проезжей части, с удивлением следя за бесконечным потоком машин и фиакров, за девушками с наложенным макияжем, стремящимися к теплу переполненных кафе, за гуляющими в пальто, за продавцами газет, за детьми с мешками под глазами, которые попрошайничают на углах у подворотен, откуда несколько клошаров с постоянным присутствием духа обрушивают непристойности на головы прохожих.
— Остановим фиакр, — говорит вслух Беранже. Потом совсем тихо добавляет: — Надеюсь, что от этого не случится огромной дыры в моем бюджете.
После нескольких попыток ему удается остановить один из них и попросить отвезти его в семинарию Сен-Сюльпис. Наконец он может отведать города. Он усаживается поглубже на банкетку, закутывается в накидку и ощущает мягкое покачивание фиакра, которое наполняет его сладостным оцепенением. Внешний вид вещей начинает казаться ему менее грубым. Может быть, потому, что открываются магазинчики, проглатывающие домохозяек в кофтах, служащих с белыми воротничками и привлекательных продавщиц, давая ему время заметить мельком кучи кружев, стопки бантов, пестро раскрашенные шляпы, круглые подвязки для чулок и сами чулки, такие же легкие, как летние туманы. Тут также видны Сена и Нотр-Дам, отражающие друг друга, и Лувр, кажущийся сальным из-за влажности, к которому устремляются его мысли. В течение нескольких секунд Беранже задерживает на нем свои карие глаза, как если бы он мог проникнуть в его древние тайны и заставить заново ожить королей. Потом, с тем же напряжением, он смотрит на небо, спрашивая себя, когда же снова вернутся принцы. Но эйфория прогулки вновь охватывает его, и он прислоняется лбом к узкому стеклу, чтобы посмотреть на проходящую мимо группу смеющихся рабочих. «Вот счастливые люди», — говорит он себе.