— Пусть будет по-твоему, я прощаю тебя, но не примешивай никогда более имя Господа к произведениям, за которые я не могу поручиться. Это только усилит мою боль и гнев. Тебе бы следовало лучше задернуть занавес на этом споре и похвалить нашего друга за элегантность.
— Все мои поздравления, Соньер, вы достойны, чтобы предстать в гостиных у Ротшильдов.
Несмотря на ледяной тон комплимента, Беранже улыбается самым загадочным в мире образом, как будто хочет этим сказать: «Вы больше на меня не производите впечатления, Оффэ». И оба мужчины измеряют друг друга взглядами, один — осознающий свои новые возможности, другой — поддающийся превратному желанию узнать, как этот переодетый священник будет губить себя.
— Произошедшее изменение просто великолепно, — говорит Оффэ более мягким голосом, — я бы никогда не подумал, что оно может быть таким быстрым.
— Это всего лишь состояние ума, — отвечает Беранже. — Я быстро понимаю и быстро приспосабливаюсь. Подобное поведение необходимо всякому, кто выступает наставником по поводу вкуса среди равных себе. А сегодня вечером равные мне решили показать меня парижанам в качестве парижанина.
— У вас есть чувство юмора, Соньер, и я надеюсь, что это не единичное проявление вашего ума, в противном случае ваши равные были бы очень разочарованы.
— Ах, этот туманный диалог, — резко обрывает их Ане, — он не позволит вам выиграть время. Если вы сейчас же не отправитесь, то пропустите начало первого акта.
— Мы уходим, уходим, дядя. Мне не терпится поскорее узнать, сохранились ли у нашего друга некоторые предубеждения и сентиментальность, свойственная классу крестьян.
На этот раз словесная атака воспринимается Беранже как оскорбление, но он берет себя в руки, понимая, что Оффэ нарочно провоцирует его.
На протяжении всего пути они почти не общались, и Беранже попытался казаться безразличным к тому, что монах молчит. Он умолчал о своей встрече с человеком с волчьей головой, пытаясь скорее понять, почему Оффэ стал вдруг выказывать ему столько враждебности, и временами сожалея о том, что находится рядом с ним по пути к неизвестному.
Перед «Опера-Комик» Беранже вдруг ощущает тревогу, как ребенок, боящийся темноты. Широко раскрытые двери распахнуты на улицу, запруженную транспортом, который полностью отчаявшийся регулировщик пытается заставить свернуть на прилегающие улицы, но кучера, продрогшие от холода, остаются глухими к его сетованиям.
В холле зрители передвигаются в сиянии электрических ламп, направляясь к кассам, в гардероб, к билетершам, одетым в черное, которые предлагают им программку за пять су. Цилиндры, накидки, капоры и пальто переходят из рук в руки; женщины вдруг предстают в своих вечерних платьях с пышными рукавами, с приколотыми розами у одних и с жемчугами у других. Беранже неловко передвигается среди этих шелков, атласов и бархатов, ведомый Оффэ, который иногда приветствует какого-либо знакомого и прокладывает себе путь среди всех этих пышных туалетов. Беранже старается не наступить на драгоценные шлейфы, начинающиеся снизу от огромного выреза на спинах красавиц и спадающие до самого красного ковра, ведущего к оркестровой яме. Его глаза бегло скользят по белым шеям, на которые спадают белокурые, каштановые и рыжие кудряшки, теряются в плоских шиньонах, украшенных тонкими перьями и искусственными венками, возвращаются снова к гладким спинам, опускаются еще ниже и незаметно задерживаются на живом изломе талии.
— У нас места в двенадцатом ряду, посередине, два прекрасных места, которые позволят нам полностью насладиться спектаклем, — вдруг принимается объяснять Оффэ.
— Надеюсь, — отвечает, не задумываясь, Беранже, немного обеспокоенный совсем другим зрелищем: молодая женщина со светло-рыжими волосами, с пышной грудью молочного цвета, на чьем прекрасном волевом лице вырисовываются восхитительные ямочки в те моменты, когда она улыбается своим близким поклонникам. Она ускользает под руку с худым и сгорбленным цербером в направлении авансцены, а мужчины почтительно кланяются, и только видно, как трясутся в едином порыве черные крылья их фраков. Беранже замечает, как с их губ срываются вздохи.
— Это божественная Эмма Кальве, — шепчет Оффэ, сам находящийся под впечатлением от разыгравшейся сцены. — Она будет сегодня вечером нашей Кармен.
— А мужчина, сопровождавший ее, это ее супруг?
— Это Людовик Алеви, ее либреттист; мадам Кальве не замужем. Насколько мне известно, ее двумя любовниками в данный момент являются художник Анри Кэн и писатель-оккультист Жюль Буа[30].
30