— Эмиль! Как я рада снова видеть тебя!
И она звонко целует его два раза в щеки. Оффэ, забывая обо всех приличиях, явно охвачен порывом нежности. Он берет Беранже за плечо и представляет его:
— Мой друг и священник, Беранже Соньер. Беранже, вот муза нашего великого композитора: Габриэль Дюпон.
— Зовите меня Габи! — говорит она, смеясь, тогда как он пожимает ее руку. — Входите же быстрей! На лестничной площадке так холодно… Клод! Клод! Пришел Эмиль.
И она подталкивает их в направлении того, что похоже на гостиную, где находятся трое мужчин и одна женщина. Все четверо сидят в креслах другой эпохи, сдвинутых полукругом перед живыми потрескивающими языками пламени камина. Один из них, худой брюнет с козлиной бородкой и усами, тотчас же встает и встречает пришедших. Под его выступающими надбровными дугами Беранже замечает глаза с мечтательным выражением, неподвижность которых поражает его.
— Клод Дебюсси, — говорит он, тепло пожимая ему руку.
— Беранже Соньер.
Представления продолжаются: Пьер Луи, молодой человек с узким лицом, снабженным большим носом; Анри Готье-Виллар, прозываемый Вилли; Эрнест Шоссон, с бородой такой же черной, как кусочек угля; и Камилла Клодель, молодая женщина ошеломляющей красоты, но одновременно грустная и хрупкая.
За разговорами, сопровождаемыми коньяком и ромом, Беранже узнает, что Пьер является поэтом, а Камилла скульптором. Камилла, чей чарующий взгляд голубых глаз, кажется, теряется на ужасном ковре, изображающем портреты Сади Карно в окружении малиновок и воробьев.
— Что с тобой, Камилла? — вдруг спрашивает Дебюсси, беря ее за руки. — Неужели эта ужасная «Клото» мучает тебя до такой степени?
— Вам прекрасно известно, откуда идут мои мучения.
Это ты, это вы, эта «Клото», ее мучения… Беранже кажется, что он присутствует на греческой драме. Он не знает, что эти двое раньше любили друг друга и, может быть, еще любят друг друга. Он слушает их, не понимая. Камилла бледнеет. Камилла оказалась здесь случайно. Она пришла против своей воли, влекомая Вилли, который вырвал ее из мастерской, оторвал от эскизов, от этого гипсового призрака, каковым является «Клото». Она не видела больше Клода с самого их расставания. Сколько времени! Сколько бурь! Он здесь, перед ней, все такой же застенчивый, но ей не удается отделаться от тени Родена, который бросает между ними темную вуаль, Роден, ее огромная любовь. Ей остаются только руки, чтобы передать свою страсть, эту огромную душевную боль. Появляются «Вальс» и «Клото». И все ощущают трагедию этой женщины, которая потихоньку сходит с ума.
— Вот наши гении! — восклицает Вилли. — Завтра весь мир будет восхищаться их творениями, а они оплакивают свою любовь, подобно белошвейке и столяру.
— Мир, говоришь ты, — восклицает Дебюсси. — Но миру наплевать на нашу гениальность. Мир предпочитает Вагнера и Родена. Что, в общем-то, немалое зло, так как это настоящие творцы. Что сказать по поводу его увлечения лирическим вздором «Вертера»[31] или о его благосклонности к Гюставу Шарпантье, этому музыканту из пивнушки, который льет в наши уши свою демократическую дешевку. Мир вместе со своим конформизмом растопчет нас. Мир раздавит Камиллу, потому что она женщина.
— Тебя понесло, Клод, — спокойно констатирует Пьер Луи. — Правда гораздо проще. Люди не всегда умеют различать красоту во всех ее проявлениях, но наступит однажды день, когда один из них воскликнет: «Это великолепно!» Тогда все изменится, так как красота скинет с себя покрывало и будет вечной. Сегодня мир многосложен, он непристоен и низок. Завтра в искусстве он будет одним целым, и именно нам, поэтам, писателям, музыкантам, художникам и скульпторам, принадлежит тяжелое исключительное право приготовить завтрашний день. Не может ничего быть между настоящим и будущим, ни компромиссов, ни возможного нейтралитета… Мир не любит слабых. Что вы об этом думаете, месье?
Вопрос, обращенный к Беранже, застигает его врасплох, однако его натренированный риторикой ум находит выход:
— Мир не любит слабых, а Бог отворачивается от сильных. Завтра принадлежит тому, кто любит, — вот что я об этом думаю. И, после всего, быть сильным, быть слабым — на самом ли деле это столь существенное различие? Разве у всех людей не одни и те же проблемы и эмоции? А искусство, не рождается ли оно от эмоции? Мы все являемся творцами, способными созидать, но для некоторых процесс творения — это словно камень, брошенный в воду, концентрические круги, которые вызывает его падение, и колыхание опавшей листвы на ее возмущенной поверхности. В то же время для других этот процесс творения подобен симфонии, опере, живописи, театру, роману. Это область, касающаяся глубокой сущности человеческого существа. А здесь не существует компромиссов, потому что каждый поступает в соответствии со своими средствами и своей восприимчивостью. В этом смысле вы правы, но лишь только в этом смысле.