— Я сказала еще кое-что, ты, кажется, забыл. Четыре дня тому назад человек, который мог бы спастись бегством, вернулся, готовый умереть вместо меня. Я верю в этого человека. Думаю, больше, чем он сам. Вот единственное объяснение, которое я могу предложить.
— Я согласен, — ответил он, обнимая ее, — я не должен бы этого делать, но делаю. Мне страшно нужна такая вера.
— Теперь можешь меня прервать, — прошептала она, прижимаясь в нему. — Люби меня, мне тоже кое-что нужно.
Прошло еще три дня и три ночи, заполненные теплом безмятежности и трепетом совершенного открытия. Они жили наполненно, как люди, знающие, что все изменится. И изменится скоро. И потому нужно было говорить о том, разговора о чем уже нельзя было избежать.
Поднимавшийся над столом сигаретный дым смешивался с паром от горячего горького кофе. Консьерж, кипучий швейцарец, чьи глаза говорили больше, чем он выражал словами, ушел несколько минут тому назад, доставив le petit déjeuner[36] и цюрихские газеты на английском и французском языках. Джейсон и Мари, сидя за столом друг против друга, просматривали новости.
— У тебя есть что-нибудь? — спросил Борн.
— Этого старика, сторожа с набережной Гизан, позавчера похоронили. У полиции пока нет ничего конкретного. Они говорят «следствие продолжается».
— Здесь немного подробнее, — сказал Джейсон, неловко отложив газету забинтованной рукой.
— Как рука? — спросила Мари.
— Лучше. Пальцами владею уже свободнее.
— Это я заметила.
— Каждый понимает в меру своей испорченности. — Он свернул газету. — Вот здесь. Они повторяют то, что говорили тогда. Чешуйки, следы крови были подвергнуты анализу. Но появилось нечто новое. Остатки одежды — раньше о них не упоминалось.
— Могут возникнуть сложности?
— Для меня нет. Моя одежда была куплена в каком-то универмаге. А как насчет твоего платья? Какой-нибудь особый покрой или ткань?
— Ты вогнал меня в краску: нет. Вся моя одежда была сшита одной оттавской портнихой.
— Стало быть, происхождение ее установить нельзя?
— Не вижу, как это можно сделать. Шелк отрезан от одного рулона в нашем отделении. Он поступил из Гонконга.
— Ты ничего не покупала в магазине гостиницы? Что-нибудь такое, что могло быть на тебе. Платок, булавка, в этом роде?
— Нет, такие покупки я делаю редко.
— Хорошо. А твоей подруге не задавали вопросов, когда она уезжала из гостиницы?
— У стойки — нет, я же тебе говорила. Только двое мужчин, с которыми ты видел меня в лифте.
— Из французской и бельгийской делегаций.
— Да. Все было отлично.
— Давай еще раз проверим.
— Да нечего проверять. Поль — тот, что из Брюсселя, — ничего не видел. Его свалили с кресла на пол, там он и лежал. Клоду — помнишь, он пытался нас остановить, — показалось, что это я была на сцене. Но он не успел поговорить с полицией, был ранен в толпе, и его забрали в лазарет.
— Но за это время он мог что-нибудь сказать, — перебил ее Джейсон, вспомнив ее слова о том, что «он не был уверен».
— Да. Но я думаю, он знал о главной цели моего присутствия на конференции, и то, как я представилась, его не обмануло. Если так, это должно было подкрепить его решение остаться в стороне от событий.
Борн взял кофе и сказал:
— Объясни-ка мне еще раз. Вы искали… союзников?
— Ну, скажем, прощупывали почву, так вернее. Никто не выйдет и не скажет прямо, что у его страны есть финансовые интересы, совпадающие с интересами вашей страны, и они готовы заплатить за доступ сырья на канадский рынок или какой-нибудь другой. Но можно приметить, кто с кем встречается за выпивкой или обедает. А иногда какой-нибудь тупица, вроде делегата из Рима, о котором известно, что ему платит Аньели,[37] подходит и спрашивает тебя, насколько серьезно смотрят в Оттаве на законодательство о декларациях.
— Я опять не уверен, что понимаю.
— А надо бы. Как раз твою страну этот предмет очень заботит. Кто чем владеет? Сколько американских банков контролируется деньгами ОПЭК?[38] Сколько предприятий принадлежит европейским или японским корпорациям? Сколько сот тысяч акров земли куплено капиталом, переведенным из Англии, Италии, Франции? Мы все этим озабочены.
— Правда?
Мари рассмеялась:
— Ну как же! Ни от чего человек так не впадает в национализм, как от мысли, что его страной владеют иностранцы. Со временем он может привыкнуть к тому, что проиграл войну — это означает только, что враг был сильнее. Но если он проиграл экономику своей страны, это значит, что враг оказался ловчее. В этом случае оккупация длится дольше, рубцы заживают медленнее.