— Я имею в виду его как самца, — разъяснил Пэдди. — Наверное, от тебя ускользнуло — и совершенно ясно, что ускользнуло от нее, — но Дэвид Грегсон положил глаз на Дженифер. — Он проверил зеркало заднего обзора, затем повернул на парковку, припарковался и выключил мотор. Мельком взглянул на своего партнера и увидел в его лице злость и понимание.
— Ты так сказал, что стало ясно: тут целая свора мартовских котов крутятся вокруг одной кошки, — почти прорычал Люк. — Бог мой, да если бы я знал, что это пойдет во вред расследованию, я бы переключился на кого-нибудь еще…
— Нет, не обманывай себя, — спокойно возразил Пэдди. — Если только ты хорошенько подумаешь, ты поймешь, что не переключился бы. Вот отчего я и сказал это.
Люк посмотрел на него внимательно, потрясенный.
— А я-то думал, что и у тебя развивается что-то вроде романа.
— Развивается. Но у меня есть надежный переключатель, который все еще в рабочем состоянии. А ты своим долго не пользовался.
— Заржавел, что ли?
— Слегка, — ответил Пэдди. — Но нет ничего, что не подлежало бы ремонту.
— Думаю, я люблю ее, — тихо проговорил Люк. — И всегда любил, если честно.
— Воспоминания — забавная вещь, — заметил Пэдди, глядя перед собой. — Она — твоя первая любовь?
— Да.
— А ты — ее первая любовь?
— Не знаю, — ответил Люк. — Может быть, в этом корень зла. Черт возьми, я чувствую себя как последний идиот, когда сижу вот здесь и толкую о ней, будто сопливый подросток о девчонке, которую встретил на вчерашней вечеринке. Я только и понял, что происходит…
— …Когда она вошла сегодня во время чая, — подсказал Пэдди.
— Боже! Я что, настолько выдал себя?
— Только мне. Ты был несдержан и беспокоен целый день — а как только она появилась в дверях, застыл. И ты прервал сам себя, чтобы спросить, что с ней случилось. Обычно ты заканчиваешь свои фразы…
— …сказал начальник тюрьмы рецидивисту. — Люк мрачно смотрел перед собой, ругая себя на чем свет стоит за слабость.
Пэдди некоторое время смотрел на него с жалостью, а затем перевел взгляд на полицейский участок, перед которым они сидели в машине.
— Интересно, психиатр уже закончил свои дела с Болдуином?
Люк откинулся на сиденье, задумчиво глядя на окна камер предварительного заключения. По правилам, тут нужны были бы занавеси, но вместо этого, по мере того как зажигались один за одним в камерах огни, они обнажали пыльные нары; а в рабочих кабинетах полиции усталые люди в форме переходили из одного в другой. Где-то тут в одиночной камере сидел Болдуин.
Люк был рад вернуться к повседневной теме.
— Молодые отцы, — назидательно сказал он, — в нашем обществе оставлены и позабыты: все внимание направлено на мать ребенка. А мать становится все более далекой от мужа сексуально, настолько она поглощена ребенком и заботами, с ним связанными; к тому же она становится совсем иной в размерах и формах; это совсем не та девушка, на которой он женился. Она даже пахнет по-иному. Она становится подобием его матери, скорее. За все это отвечают гормоны. Некоторые молодые отцы от всего этого сходят с ума. Возможно, что-то такое случилось с Болдуином. Давай подождем, что скажет психиатр.
И они вышли из машины.
— Может быть, он посоветует что-нибудь и тебе с твоими проблемами, — добавил Пэдди с усмешкой.
Они вошли в участок.
— Я бы сказал «нет», — изрек доктор Фернандес.
Это был человек с желтоватым, болезненным цветом лица, короткий и слегка округлившийся посередине: форма комфортная и неугрожающая, идеальная для такой работы.
— В принципе можно допустить, что Болдуин поддался гневу — и убил Френхольм, но только не тех двоих. А лично я склоняюсь к мнению, что он не мог убить и ее тоже. Даже за то, за что стоило бы… — Он снял очки и протер их красно-белым платком. — Болдуин — интересный случай. Иногда, случайно, встречаешь таких индивидуумов. Я называю их калибаны[1]. Так сказать, не вполне хамы, но живущие только земным. Практичные, сильные, здоровые во всем. И все же иногда, совершенно неожиданно, они открывают для себя звезды и цветы. Я отношусь к ним отнюдь не свысока. Совсем напротив: может быть, Бог разумел в них единственно истинных поэтов, ибо сколь бы редко ни посещали их мечты, они вызваны не образованием, не позой, не развитым мышлением — они истинны, поскольку рождены внутренней природой человека. И именно такие личности могут изумлять до крайности. Но чтобы в них это проявилось, иногда потребны такие вот кровавые потрясения.
— И вас он поразил, в самом деле? — удивленно спросил Люк.
Фернандес смутился:
— Черт, да. Он — славный малый, Люк. Поверьте. И если уж быть честным, эта девица во всей истории выглядит как последняя шлюха.
— Несомненно, — поддакнул Пэдди.
— Она вдохнула в него мечту увидев это, она решила попользоваться им. Не потому, что любила его, а… почему?
— По привычке, — подсказал Люк. — Обычно секс был ее оружием, но в данном случае она поняла, что обладает гораздо более мощным даром. Она льстила ему, чтобы он думал так… как он думал.
— Вы будете потрясены, когда узнаете, что он думал, — сказал Фернандес почти с благоговением. — Представьте: его оскорбило не то, что она собой представляла, а сам возврат к реальности. Не нужно было его возвращать в эту жизнь. Теперь он терзает себя, обзывает и пытается язвить над собой.
— Не удалось узнать что-нибудь новое о той ночи, когда он нашел ее тело? — спросил Люк.
— Да. Я загипнотизировал его.
— О Бог мой, это…
— Это недопустимо, я знаю, но не допускаю и мысли, что вам придется видеть его подсудимым. Он — свидетель, Люк, а не убийца. Я поставлю на карту свою профессиональную репутацию. — Убежденный Фернандес действовал очень убеждающе.
— О'кей. Так что вы выяснили?
Фернандес достал кассету:
— Хотите послушать?
— Будьте добры. — Люк сделал паузу. — Вы говорили с ним при свидетелях?
— Присутствовали офицер Беннет и офицер Джеггер.
— Джеггер? Хорошо. Очень хорошо. Давайте послушаем.
Фернандес включил диктофон. После неизбежного официального вступления и перечисления свидетелей, времени, места и прочего они услышали, как Фернандес обращается к Фреду Болдуину:
— Теперь давайте поговорим о той ночи, когда вы нашли Уин, согласны, Фред?
— Да. — Голос Болдуина был бесцветен, монотонен: голос послушного, загипнотизированного человека, который ждет, чтобы его вели.
— Вы услышали дома телефонный звонок. Что она говорила?
— Она сказала: «Это Мелисэнда, я…»
— Мелисэнда — это было ее тайное имя — для вас?
— Да. Она сказала мне, что это — ее имя в Другом мире. — Фернандес остановил пленку и странным взглядом поглядел на полицейских.
— Их отношения были целиком основаны на фантазировании — род словесной игры. Чтобы понять, вам нужно знать, что основное чтиво Болдуина — это научная фантастика. Тогда будет понятнее содержание его фантазий. По-видимому, поначалу они шутили друг над другом, признавали, что играют в игру, — но затем игра усложнилась, стала глубоко символичной и, наконец, превратилась в реальность — по крайней мере для него. За нее я, разумеется, не могу сказать уверенно. Может быть, она просто воспользовалась его поглощенностью игрой — а может быть, тоже втянулась в нее. Это невероятно, говорю вам, Люк, — что могут вытворять вроде бы здравомыслящие люди, когда за ними, они полагают, не наблюдают. Мне понадобилось четыре часа, чтобы выслушать и записать это все; он весь ушел в мир своей фантазии. В нем, в этом мире, она объявляла себя существом из Другого измерения. — Он увидел выражение лиц Люка и Пэдди и горячо заверил их: — Тут ничего необычного: дети большую часть дня проводят в фантастическом мире. Если это проявляется во взрослых, мы называем это регрессивной игрой, возможной заменой сексуальной удовлетворенности. Люк, вы же изучали в университете психологию, — так не смотрите на меня таким полицейским взглядом.
Люк усмехнулся и помягчел.
— Хорошо, поверим. Мелисэнда, значит? А как она называла его?