Хинт встал и коротко сказал:
— Будьте здоровы, Алексей Иванович.
— Вы уходите? — удивился Долгин.
— Ухожу, Алексей Иванович.
— Так вы все-таки подумайте.
— О чем, Алексей Иванович?
— Обо всем, что я вам сказал.
— Лучше будет, Алексей Иванович, если я просто обо всем этом забуду.
— Вы так полагаете? — удивился Долгин.
— Убежден, что и для меня и для вас будет лучше, если мы оба забудем об этом разговоре. Я у вас не был, вы мне ничего не говорили. Все осталось, как прежде. Алексей Иванович Долгин остался для меня тем же крупным ученым, каким он был до часу дня такого-то числа такого-то года.
Долгин посмотрел на Хинта, уловил в его взгляде какую-то яростную решимость и понял, что с этим человеком сговориться ему не удастся. И с подчеркнутой холодностью сказал:
— Ну что ж, Иоханнес Александрович, была бы честь предложена. Но помните, вы стоите на ошибочном пути. А когда зайдете в тупик, придете ко мне. Ну, а тогда уж будет разговор другой, совсем другой, Иоханнес Александрович. Будьте здоровы, — и протянул ему свою большую жилистую руку.
После секундного колебания Хинт пожал эту руку и быстро вышел из кабинета Долгина.
В тот же день Хинт вылетел в Таллин. Там его ждали Ванаселья и Тоомель, его новый помощник.
— Ну что? — бросился к нему Ванаселья.
— Теперь хоть мы знаем нашего врага номер один.
— Кто это?
— Алексей Иванович Долгин.
— Как же так? А его письмо?
— Не знаю. Люди — это сложная штука.
— Что же он — против силикальцита? — спросил Ванаселья.
— Нет. По правде говоря, он за силикальцит, но, как я его понял, он хочет принимать участие в победах.
— А в поражениях?
— Не знаю. Я не счел нужным продолжать этот разговор, — сказал Хинт. — Но в одном он прав. Нам нужно серьезно заняться «пальцами» дезинтегратора.
— Разве мы ими не занимаемся? — спросил Тоомель.
— По-видимому, недостаточно. У меня есть идея, — сказал Хинт, — поедем в Академию наук СССР.
— Зачем? — удивился Тоомель.
— По поводу этих «пальцев».
— Вы не шутите, Иоханнес Александрович?
— Нет, я серьезно говорю. Это такое дело, что им должен заниматься какой-то крупный институт. Я узнавал — над сверхтвердыми сплавами трудится много ученых. Неужели они нам не помогут?.. Поедете со мной? — спросил Хинт у Тоомеля, который в последние месяцы был занят только «пальцами» дезинтегратора.
На следующий день Хинт пришел на опытный завод раньше обычного и уже застал там Лейгера Ванаселья.
В лаборатории больше никого не было. На заводе царила предрабочая тишина.
— Я долго думал о нашем разговоре, — сказал Ванаселья.
— Каком? — спросил Хинт. — О Долгине?
— Нет, о вашем капо в лагере. Вы правы: люди — это сложная штука.
Хинт вспомнил, что во время вчерашнего разговора он действительно рассказал какой-то эпизод о своем капо в фашистском лагере.
— Я не люблю о нем рассказывать, — ответил Хинт. — Впрочем, я хорошо помню его лицо, его плотную фигуру, его имя — Янес[1].
— Капо Янес — смешно, — сказал Ванаселья.
— Он был человеком злым. Он выслуживался перед немцами и заставлял меня делать самую грязную работу. Должен вам сказать, что главной моей обязанностью, по милости этого капо, была чистка немецких уборных.
— Что стало с ним после войны?
— Я слышал, что его осудили на десять лет и он выслан.
— Что же, десять лет уже прошли, и он где-нибудь снова гуляет на свободе.
Они замолчали и даже не заметили, как вошла лаборантка и сказала Хинту:
— Там вас ждет какой-то человек. Он говорит, что вы его знаете.
— Пусть войдет, — сказал Хинт.
Лаборантка вскоре вернулась с плохо одетым, небритым, как показалось Хинту, грязноватым человеком. Они взглянули друг на друга и долго молчали.
— Познакомьтесь, — сказал Хинт, обращаясь к Ванаселья, — это мой капо Янес.
Ванаселья вскочил как ужаленный. Он уже был без костылей и палочки, которой он пользовался в последнее время, и мог, как и все, вскакивать, ходить, бегать. Так вот, теперь Ванаселья вскочил, подошел к Хинту, как бы желая его оградить от возможной опасности.
Янес протянул руку, но Ванаселья ее не пожал. Не поздоровался с ним и Хинт.
— Вы все еще помните старое? — спросил Янес.
— Вы полагаете, что это можно забыть? — сказал Хинт. — Откуда вы?
— Вы, может быть, слышали, — сказал Янес, — я был осужден и справедливо осужден. Я был наказан и справедливо наказан. Я искупил свою вину. Вы не представляете, в каких муках я жил эти десять лет. Поверьте мне, если бы я не чувствовал, что капо наказан, я бы не пришел к вам.