– Добре, – кротко кивнул Тарас.
Споткнулись только на жеребце. Андрий присмотрел из объезженных для брата ладного, крепкого, горячего да мягкоуздого жеребчика прямо глянцевой вороной масти – как в зерцало, ему в круп смотрись!
– Благодарствую, брате, только я к Серке своей присиделся, на ней останусь, – тихо сказал Тарас.
– Тьфу, пропасть! – мотнул чубом Андрий. – Да тебя ж не примут с такой кобылкой на Сечи… Скажут, «на сивой собаке приехал». Не позорь нас!
– Уж всё же лучше я на Серке, – отнюдь не канюча, повторил Тарас.
– Не позорь наш род, брате! – отозвался эхом Андрия с другой стороны Иван.
– Добре! – только и кивнул Тарас.
– Провожать тебя не поедем, а то ещё скажут ватажники, что малого за ручку тащили, от сусликов охраняли, – добавил мудрый Андрий. – Да ты все дороги лучше нашего видишь и знаешь.
Прощались по-братски и по-христиански коротко и крепко. Только мать ещё повисела на сыне тёплой и недолгой обузой, намочив слезами его новый жупан…
Уехал Тарас… А на закате вернулся вороной жеребчик как был, оседланный.
– Тьфу, пропасть! – только и махнул рукой Андрий.
– Может, с Тараской случилось что? – обеспокоился Иван, ещё не ушедший в свои плавни.
Иван, в отличие от мудрого, но не имевшего гибельного опыта старшего брата, знал, что такое кануть и смерти в глаза посмотреть.
Но мудрость старшего брата своё взяла:
– Кабы не улизнул Тараска от засады какой, так и конь бы с богатой уздечкой не вернулся бы. Да и что с Тараской может случиться? А случилось бы – так его боривитер вмиг бы здесь оказался и звал бы теперь на помощь. Всё небо давно бы тут над нами прокикал…
А и вправду, как в воду, смотрел мудрый Андрий, хотя сам в воду смотреть не любил. В ближнем предместье Сечи остановили Тараса два крепких, свежих и трезвых козака, привлечённые необычайным сочетанием в Тараске невзрачного росту с добрым козачьим сбором.
– Экий доблестный херувим на Сечь пожаловал! – заметил один, который повыше. – Откуда ветер принёс тебя?
– Палийко буду, – отвечал Тарас, зная себе место по роду, а не по хутору.
– Так ты молодшим братом Гетьману-Зимовнику да Осетров-Есаулу пришёлся, – скумекал второй, пониже, но взором поприщуристей. – То-то ладно собрали…
– Да что же ты на собаке-то приехал на Сечь, а не на добром коне? – снова с подковыркой завернул первый и подмигнул усом товарищу. – Разве уж у братьев доброго коня не нашлось для молодшего?
– Жаловаться неможно. Старшой, Андрий, доброго Воронца мне поседлал, да уж больно я к своей Серке присиделся, – доверчиво и кротко рассказал Тарас. – И она без меня никуда.
– Нет уж, – подмигнул и остроглазый товарищу, – возвращайся за Воронцом. На такой мелкой да сивой собаке на Сечь ходу нет, и пустить тебя не сможем. Сквозь нас не проедешь на Сечь.
Посмотрел Тарас кротко на обоих по-своему и тихо сказал:
– А сквозь проезжать не стану, я так перескочу, не побеспокою.
– Как перескочишь? – едва не хором изумились оба.
Поворотил Тарас свою Серку, кою «собакой» обидели, а она тоже, как и ее хозяин, обижаться ни на кого не умела, отъехал-то всего саженей на десяток, развернулся навстречь козакам, дал шенкелей – да как скакнёт на своей любимой Серке через обоих! Задним правым копытом Серка снесла с высокого шапку, побеспокоила всё ж… Да не только через двух козаков, как через простой плетень, Серка перескочила, а ещё и через воз, что за ним стоял!
– Ой и сайгак, а не собака! – в придых признал высокий, поднимая с земли шапку.
Вот тот мелкий подвиг стал Тарасу первым пропуском-фирманом на Сечь. Полёт-скок Серки многие видели и вблизи, и издали. Раскатился слух по Сечи скорее, нежели Тарас до куреней доехал. Первым делом поставили Тарасу два воза:
– Перескачешь?
– Можно, – отвечал Тарас и, отъехав подальше, перелетел через два воза.
Стали править третий воз.
– Через три не стану, – тихо предупредил Тарас.
– А ты попробуй, – подзуживали козаки. – За три-то память на век заслужишь.
– Неможно, – кротко, но твёрдо отвечал Тарас. – Задние ноги Серка поломает. Не стану.
– Добре, – сказал Богдан Секач, атаман куреня, к коему приходился Тарас Палийко по местности своего хуторского проживания.
Атаман уже стал приглядываться до білявого козачка, замечая, что не прост тот и ладный сбор братский на нём – не вся похвальба. «Хлопчина з начинкою… чи то порох в ньому, то чи ртуть»[8], – подумалось атаману.