Памела отложила письмо и сказала дрогнувшим голосом:
— Видно, она уже не в силах владеть собой.
Письмо меня растрогало, но я не собирался сдаваться. Я читал и перечитывал слова грустной песенки, которую Стелла переписала и приложила к письму.
— Мы поможем Стелле только в одном случае, — сказал я, — если избавим дом от наваждения, откуда бы оно ни исходило. Напиши ей, что мы делаем все, что можем.
Памела села за письмо, повторила в нем мои прежние доводы, которые я приводил Стелле, написала о предстоящей встрече с мисс Холлоуэй и обещала, что мы сделаем все, от нас зависящее. Кроме того, она написала, что, как ни грустно нам расставаться с ней, мы оба считаем самым разумным для нее послушаться деда и уехать за границу.
— Трусливое, малодушное письмо, — объявила Памела, запечатывая конверт. — Мы ее предаем!
За последние дни Памела осунулась. Лиззи, подавая нам завтрак, перевела взгляд с нее на меня и покачала головой:
— Боже милостивый! Да вы сами-то, ни дать ни взять, привидения, встретишь в темноте — испугаешься. Послушайтесь меня, возьмитесь за ум да поскорее уносите отсюда ноги, а не то, смотрите, уж и на это сил не останется! Самое-то плохое, что без холодильника я как без рук — не могу состряпать вам ничего вкусного. Но не заводить же холодильник, раз вы все не решите, остаетесь здесь или нет. Хотела вот приготовить вам кофейный крем, да разве без холодильника его сделаешь? Ничего не выйдет.
— Ну тогда уж и впрямь дело — хуже некуда! — пришла к выводу Памела.
А я подумал, что готов простить Лиззи все мало того, что, оставаясь с нами в доме, полном чертовщины, она рискует своей бессмертной душой, так еще дает нам повод посмеяться.
Лиззи обрадовалась, узнав, что ей можно переночевать у Джессепов, а Чарли пообещал зайти за ней и отнести корзинку с Виски.
Нам всем было полезно хоть на одну ночь отлучиться из «Утеса». К тому же я надеялся, что поездка в Бристоль поможет мне снова взяться за пьесу. Если Милрою она понравится, он даст мне полезные советы, хочешь не хочешь, придется браться за переделку, чтобы отправить Адриану Баллэстеру на отзыв. Если пьесу поставят в Бристоле, можно рассчитывать, что на спектакль приедет кое-кто из лондонских критиков. Это очень важно. Нет, надо стряхнуть с себя мертвенную апатию. Только кто же способен жить в двух измерениях сразу? А вдруг «Саломея» снова возродит во мне интерес к театру? А мисс Холлоуэй вручит ключ к отгадке нашей таинственной трагедии? Хватит нам блуждать, точно в лабиринте.
Памела, не имея в виду ничего определенного, тоже питала надежды на поездку в Бристоль. В пятницу, когда мы уезжали, она была в прекрасном настроении, хотя уже целую неделю не спала по ночам.
Клод Милрой, принимая нас у себя в кабинете, просто не знал, как нам угодить. Он крепко сжимал руку Памелы и, весь сияя, смотрел на нее сквозь свои очки без оправы, словно ликующий херувим. Он старался поудобнее усадить меня в кресло, хлопотал со шторами, чтобы мне было светлей, и водрузил рядом со мной графин с водой.
— Подумать только, дорогой Р. Д. Ф., что вы решили дать нам право первой постановки! — приговаривал он, а меня тем временем охватывало мучительное беспокойство.
— Разве это не прописная истина, — сказал я, — что театральные критики не умеют писать пьесы?
— А как же «Пигмалион»? — прозвучал бодрый голос в дверях. — Ведь и Шоу когда-то был критиком!
Волнение мое удесятерилось: положение принимало еще более опасный оборот. В комнату вошел сам Баллэстер — подтянутый, стройный, каждая черта его энергичного лица выражала скепсис. Меня ничуть не устраивало, что Баллэстер будет слушать мой черновой вариант.
Но деваться было некуда. Милрой сиял, как Панч20, оттого, что заручился присутствием великого Адриана. Пришлось мне сделать вид, будто я чрезвычайно польщен.
Запинаясь, я начал читать своим трем слушателям, не испытывая ни к ним, ни к пьесе ничего, кроме отвращения. Когда я срывался на крик, Милрой вскакивал и наливал мне воды. В паузах между актами никто не произносил ни слова, так что Памеле тоже приходилось помалкивать. Наверно, ей было скучно, но она сама решила участвовать в этой встрече — захотела прослушать всю пьесу еще раз. Впрочем, она пережила небольшой триумф — после сцены, против которой она возражала, так как Барбара в ней заболевала проказой, Баллэстер сказал: «Ну, ну, ну!», а Милрой кашлянул. Я остановился, объяснил, что собираюсь это место переделать, и стал читать дальше.