На первом плане литографии мы видим троих мужчин в турецких одеждах возле небольшой плиты, на которой стоят кальян и две коробочки — вероятно, с табаком. В запечатленный Робертсом момент мужчины не курят. Один из них, изображенный в профиль, держит в руке длинную трубку с чубуком. Второй стоит к нам спиной. Только третий, облокотившийся на балюстраду, смотрит в сторону рисовальщика, как будто, на секунду оторвавшись от беседы с друзьями, пытается понять, что здесь делает странный человек с альбомом на коленях. Подушка и коврик рядом с плитой свидетельствуют, что это их постоянное место для курения кальяна.
Лишь на втором плане слева, чуть ниже, виден забитый народом двор, два характерных стрельчатых портала входа, сплющенная в результате пожара 1808 года башня базилики, а за ней — на третьем плане — купола и минареты. Если б не толпа на площади, базилика Гроба Господня выглядела бы печальной заброшенной развалиной в эклектическом, то ли романском, то ли византийском, то ли готическом стиле. Тени на литографии не позволяют точно определить положение солнца. Скорее всего, Робертс, рисуя, не думал о времени — весьма вероятно, он размышлял, не странно ли, что внутри базилики (где он уже вчера побывал) все самые святые места расположены так близко одно от другого. Темница, в которой Иисус провел ночь перед казнью. Голгофа, где было совершено преступление. Камень помазания. Наконец, гроб, откуда Спаситель через три дня восстал.
Стало быть, Иисус, когда его вывели отсюда на via dolorosa[65], совершил круг по улочкам Иерусалима и вернулся туда же — чтобы умереть и быть положенным в гроб, который высек в скале добрый Иосиф Аримафейский.
Главное здание на эскизе уже закончено. Давид Робертс, штрихуя фигурки перекупщиков во дворе, вспоминает книжицу неизвестного автора, которую перед путешествием в Египет, Сирию и Палестину подарила ему дочь. Из множества прочих материалов, карт, описаний обычаев, памятников старины, советов касательно финансов и гигиены эта публикация, пожалуй, запомнилась ему лучше всего. Называлась книжка «Лжемессии», и рассказывалось в ней отнюдь не о расплодившихся в ту пору чудо-целителях, месмеристах, теософах, а о евреях. Точнее, о тех представителях избранного народа, которые — вопреки здравому смыслу и логике — сами называли себя мессиями уже спустя много веков после смерти Иешуа Бен Иосифа.
Не была ли примером безумия история каббалиста Авраама Абулафии? Отправиться в Рим в 1280 году, чтобы обратить папу Николая III в иудаизм? Да уже за одну эту неслыханно дерзкую идею его следовало сжечь на костре — только смерть папы спасла жизнь Абулафии. Но он упорствовал в своем притязании на роль мессии и отправился на Сицилию, где, впрочем, многочисленные местные крестьяне и менее многочисленные евреи отказались признать его спасителем мира.
В Италию совершил паломничество и Соломон Молхо. Спустя примерно триста лет после Абулафии он прибыл в Рим из Португалии и тридцать дней провел на берегу Тибра среди местных нищих и калек, возвещая о своем пришествии на узких улочках, в притонах и лупанариях. Его схватили и приговорили к сожжению; он мог избежать смерти, отрекшись от своей веры, но выбрал мученичество — как знать, уж не следуя ли тому же, что и Иисус, пророчеству Исайи? Давид Робертс, читая книжку, не переставал удивляться: одежда Соломона Молхо попала в императорскую Прагу, и евреи по сей день хранят ее как реликвию.