Луини, зачарованно глядя на потрескивающий в камине огонь, продолжал свой рассказ:
— Как я вам уже говорил, изучение труда брата Жака де Воражина изменило мою жизнь. И сейчас, по прошествии времени, я могу сознаться, что из всех его рассказов меня наиболее увлекло повествование о Марии Магдалине. Почему-то мастер Леонардо тоже хотел, чтобы я уделил ему больше всего внимания. Так я и сделал.
В те времена откровения, подобные тем, которые содержались в книге, написанной епископом Генуи, меня совершенно не смущали. Мне было тринадцать лет, и я не видел различий между ортодоксальными и неортодоксальными источниками, принятыми Церковью, и совершенно неприемлемыми. Возможно, поэтому первым, что привлекло мое внимание, было значение ее имени, которое означало «горькое море», «освещающая путь», а также «просветленная». Относительно первого значения епископ писал, что это, видимо, было связано с потоками слез, пролитыми Марией в течение жизни. Она всем сердцем любила Сына Божьего, но Он пришел в этот мир с более важной миссией, чем построить семью с Магдалиной, поэтому ей пришлось учиться любить его иначе. От Леонардо я узнал, что символом достоинств этой женщины является узел. Еще у египтян узел ассоциировался с чарами богини Изиды. Маэстро рассказал мне, что в египетской мифологии Изида помогла воскресить Осириса, воспользовавшись для этого своим умением развязывать узлы. Магдалина была единственной, кто помогал Христу, когда он вернулся к жизни, и справедливо будет предположить, что она тоже овладела искусством развязывания узлов. Однако это горькая наука. Можно понять тоску человека в минуту, когда ему необходимо развязать туго затянутую петлю.
Если на полотне отчетливо виден узел, это означает, что данная картина посвящена Марии Магдалине.
Что касается двух других значений ее имени, трудно-постижимых и загадочных, они связаны с дорогим для маэстро Леонардо понятием: светом. О свете он готов говорить бесконечно. Он считает, что свет — это единственное пристанище Бога. Отец Небесный — это свет. Небо — тоже свет. В сущности, свет во всем. Поэтому он не уставал повторять, что, если мы обретем власть над светом, мы сможем общаться с Отцом всякий раз, когда нам это необходимо.
Тогда я не знал, что представление о свете как связующем звене нашего общения с Богом попало в Европу именно благодаря Марии Магдалине.
Об этом я вам сейчас и расскажу.
После смерти Христа на Голгофе Мария Магдалина, Иосиф из Ариматеи, любимый ученик Иисуса Иоанн и небольшая группа верных последователей Мессии бежали от преследований в Александрию. Некоторые остались в Египте и основали первые и самые мудрые из ныне известных христианские общины. Но Магдалина — хранительница самых невероятных тайн своего возлюбленного — не чувствовала себя в безопасности в стране, недостаточно удаленной от Иерусалима. В поисках более надежного убежища она достигла берегов Франции, где и укрылась от преследования.
— Что же это были за тайны?
Вопрос Елены вывел маэстро из состояния глубокой задумчивости.
— Сокровенные тайны, Елена. Их укрыли столь тщательно, что лишь горстка избранных смертных посвящена в них.
Девушка широко открыла глаза.
— Вы говорите о тайнах, открытых Иисусом Марии после воскрешения из мертвых?
— О них, — кивнул Луини. — Но меня в них пока не посвятили.
Маэстро возобновил свое повествование.
— Мария Магдалина, также именуемая Вифания, ступила на берег на юге Франции, неподалеку от деревушки, которую с тех пор называют Сант-Мари-де-ла-Мер, потому что с ней туда прибыло еще несколько Марий. Там Магдалина стала проповедовать благую весть Иисуса и посвятила местных жителей в «тайну света», которую с восторгом приняли еретики вроде катаров или альбигойцев. Благодаря ей Мария Магдалина стала новой покровительницей Франции под именем Нотр-Дам де ла Люмьер.
Но времена мирных откровений вскоре окончились. Церковь поняла, что эти идеи представляют опасность для гегемонии Рима, и решила положить конец их распространению. И это было легко понять: как могло Папе понравиться существование христианских общин, не нуждающихся в посредниках для общения с Богом? Разве мог наместник Христа на земле существовать в подчиненном или даже равном положении с Магдалиной? А что можно сказать о ее последователях? Разве поклонение свету не является язычеством? Поэтому Церковь тут же принялась оскорблять и унижать женщину, которая не только любила Иисуса, но и, как никто другой, была близка ему на его земном пути.
Позвольте мне, моя дорогая Елена, объяснить вам еще кое-что.
Однажды, в начале 1479 года, когда Флоренция приходила в себя после жестокого покушения на всеми почитаемого Лоренцо де Медичи [36], в мастерскую к Леонардо пожаловал необычный посетитель. Солнце стояло уже высоко, когда в дверь вошел мужчина лет пятидесяти с белокурой шевелюрой, безупречно одетый во все черное и необычайно похожий на херувимов, над которыми мы старательно трудились у своих холстов. Незнакомец прибыл без предупреждения, но держался очень любезно. Он расхаживал по владениям Леонардо как по своим собственным. Он даже позволил себе обойти по очереди все мольберты и осмотреть наши работы. Я, кстати, работал над портретом Магдалины с алебастровым сосудом в руках. Этот сюжет, казалось, чрезвычайно обрадовал гостя. Он даже захлопал в ладоши.
— Вижу, мастер Леонардо учит вас очень хорошо! У вашего наброска большие возможности... Продолжайте в том же духе.
Я почувствовал себя польщенным.
— Вам, конечно, известно значение сосуда в руках у вашей Магдалины?
Я покачал головой.
— Об этом говорится в четырнадцатой главе Евангелия от Марка, малыш. Эта женщина преломила над головой Иисуса сосуд с миром, как будто жрица над головой истинного царя... Смертного царя, из плоти и крови.
В этот момент вошел маэстро. К всеобщему удивлению, при виде самозванца в мастерской он просиял, вместо того чтобы возмутиться. Едва увидев друг друга, они крепко обнялись, расцеловались и тут же принялись беседовать как на возвышенные, так и на приземленные темы. Именно тогда я впервые услышал то, чего и вообразить не мог об истинной Марии Магдалине:
— Работы продолжаются в хорошем темпе, дорогой Леонардо, — с радостью проговорил херувим. — Хотя со времени смерти старика Козимо меня преследует ощущение, что все наши усилия в любой момент могут пойти прахом. Уверен, в ближайшем будущем флорентийскую республику ждут тяжелейшие испытания.
Маэстро сжал в своих крупных руках кузнеца изящные кисти гостя.
— Говоришь, пойдет прахом? — загремел его голос. — Твоя Академия — это храм знаний, основательных, как пирамиды Египта! Или она не превратилась всего за несколько лет в место паломничества юношей, желающих знать больше о наших блистательных предках? Ты успешно перевел труды Плотина, Дионисия, Прокла и даже самого Гермеса Трисмегиста. Тайны египетских фараонов теперь тоже звучат на латыни. Эти достижения нельзя уничтожить! Ты самый выдающийся мыслитель во Флоренции, мой друг!
Человек в черном покраснел.
— Ты очень добр ко мне, друг Леонардо. Тем не менее нашa борьба за возрождение знаний, утраченных человечеством в легендарные времена золотого века, сейчас ослабевает. Поэтому я и приехал повидаться с тобой.
— Ты говоришь о поражении? Ты?
— Тебе хорошо известно, что я одержим идеями Платона с тех самых пор, как перевел его труды для старика Козимо.
— Еще бы! Твоя идея о бессмертии души! Это открытие увековечит твое имя! Я так и вижу его высеченным на огромной триумфальной арке: МАРСИЛИО ФИЧИНО. ГЕРОЙ, ВЕРНУВШИЙ НАМ ДОСТОИНСТВО. Тебя благословит сам Папа.
Херувим рассмеялся:
— Ты как всегда преувеличиваешь, Леонардо.
— Ты так думаешь?
— На самом деле все эти почести заслужили Пифагор, Сократ, Платон и даже Аристотель. Здесь нет моей заслуги. Я всего лишь перевел их труды на латынь, чтобы все имели доступ к этим знаниям.
— В таком случае, Марсилио, что тебя беспокоит?
— Меня беспокоит Папа, маэстро. У меня есть достаточно оснований полагать, что именно он стоит за покушением на Лоренцо Медичи. Уверен, что им руководили не столько политические, сколько религиозные амбиции.
36
Луини упоминает знаменитый «заговор Пацци», завершившийся покушением на жизнь Лоренцо Великолепного во Флорентийском соборе. Самому Лоренцо удалось спастись, но его брату Джулиано было нанесено двадцать семь ударов кинжалом, в результате которых он погиб. Расправа над заговорщиками, последовавшая за этим преступлением, была одной из самых жестоких в XV веке. (Примеч. ред.)