Леонардо поднял густые брови вверх, но продолжал слушать, не перебивая.
— Уже несколько месяцев в городе действует этот проклятый interdict [37]. Со времени покушения на Медичи обстановка стала просто невыносимой. В церквях запрещено совершать таинства и обряды. Но что хуже всего, так это то, что натиск будет продолжаться до тех пор, пока я не сдамся...
— Ты? — исполин вздрогнул. — А какое ты имеешь к этому отношение?
— Папа хочет, чтобы Академия отказалась от целого ряда древних текстов и документов, в которых содержатся утверждения, противоречащие доктрине Рима. Заговор против Лоренцо, помимо всего прочего, преследовал цель — силой завладеть этими источниками. В Риме заинтересованы в том, чтобы отнять у нас апокрифические писания апостола Иоанна, которые, как тебе хорошо известно, с некоторых пор находятся в наших руках.
— Понятно...
Мой учитель погладил бороду, как он всегда делает, когда над чем-либо размышляет.
— А за какие сведения ты опасаешься, Марсилио? — поинтересовался он.
— В этих копиях копий неизвестных писаний любимого ученика говорится о том, что произошло с апостолами после смерти Иисуса. Согласно этим письменам, бразды правления первой Церковью в ее первоначальном виде находились в руках Иакова, а вовсе не Петра. Представляешь? Законность папства лопается, как мыльный пузырь!
— И ты думаешь, что в Риме знают о существовании этих документов и стремятся заполучить их любой ценой...
Херувим кивнул и добавил:
— Тексты Иоанна этим не ограничиваются.
— Ах, вот оно что...
— Говорят, что кроме Церкви Иакова в среде апостолов зародилось еще одно религиозное направление, возглавляемое Марией Магдалиной, которой помогал сам Иоанн.
На лице маэстро появилось недовольное выражение, а человек в черном продолжал:
— Иоанн утверждает, что Магдалина всегда была очень близка Иисусу. Многие даже полагали, что именно она должна была продолжать его дело, а не горстка малодушных апостолов, бросивших своего учителя в минуту опасности...
— А почему ты мне все это сейчас рассказываешь?
— А потому, Леонардо, что тебя избрали хранителем этой информации.
Благородный херувим сделал глубокий вдох и продолжил:
— Мне хорошо известно, насколько опасно хранить эти тексты. Из-за них можно угодить на костер. О, умоляю тебя, не спеши уничтожить их, не изучив. Ты должен узнать как можно больше об этой Церкви Марии и Иоанна, чтобы при малейшей возможности отражать суть новых Евангелий в своих произведениях. Таким образом, исполнится старый библейский завет: имеющий глаза...
— ...да увидит.
Леонардо улыбался. Ему не нужно было много времени для принятия решения. В тот же вечер он пообещал херувиму взять на себя хранение этого наследия. Более того, они встретились еще раз, и человек в черном вручил маэстро книги и документы, которые мой учитель изучил с большим вниманием. Позже, с возвышением аббата Савонаролы и падением дома Медичи, мы переехали в Милан и, поступив в распоряжение герцога, стали выполнять самые различные его задания. Прежде мы были всецело поглощены живописью, теперь же занялись чертежами и конструированием штурмовых машин и летательных аппаратов. Но эта удивительная тайна, это откровение, свидетелем которого я явился в мастерской Леонардо, не давала мне покоя.
Хотите, Елена, я сообщу вам еще одну удивительную вещь?
Хотя маэстро больше никогда об этом не говорил ни с одним из своих учеников, на самом деле, я полагаю, что в настоящее время он действительно выполняет обещание, данное им Марсилио Фичино во Флоренции. Говорю вам это, положа руку на сердце: дня не проходит, чтобы я, глядя на работу маэстро в трапезной доминиканцев, не вспомнил последние слова маэстро, которые он произнес в тот далекий зимний вечер...
«Когда, друг Марсилио, ты увидишь на одной из моих картин лица Иоанна и свое собственное, знай, что именно здесь скрыт секрет, который ты мне доверил».
И знаете что? Я узнал лицо херувима на «Тайной вечере».
27
Мы похоронили брата библиотекаря в Галерее Мертвых незадолго до вечерней службы во вторник семнадцатого марта. С погребением поспешили, чтобы избежать разложения тела. Послушники обернули покойного белым полотном и обвязали ремнями. Затем они опустили его в подготовленную нишу, которую быстро засыпали землей и снегом. Все прошло очень быстро, в спешке, без соблюдения протокола, под предлогом необходимости поужинать прежде, чем стемнеет. И пока монахи перешептывались над ожидавшим их рисом с овощами и пирожками с медом, которые повар напек еще к Рождеству, мною овладело странное беспокойство. Почему приор и его свита — казначей, повар, одноглазый Бенедетто и ответственный за scriptorium — вели себя во время погребения так, как будто эти вторые за одну неделю похороны в монастыре Сайта Мария не являются чем-то из ряда вон выходящим? Почему все демонстрируют такое безразличие к судьбе брата Александра? Неужели никто не прольет по нему ни одной слезы?
Только падре Банделло в конце концов подал какие-то признаки человечности по отношению к несчастному. В своей краткой проповеди он намекнул, что располагает доказательствами того, что библиотекарь пал жертвой безумного заговора, организованного в Милане. «Поэтому он как никто другой заслужил христианского погребения в этом священном месте». Банделло выглядел по-настоящему озабоченным.
— Не верьте слухам, распространяемым по городу, — вещал он, не отводя взгляда от тела, которое братья медленно опускали в могилу. — Брат Тривулцио, упокой, Господи, его душу, умер мученической смертью от руки гнусного преступника, которого рано или поздно постигнет справедливая кара. Я лично об этом позабочусь.
Преступление или самоубийство? Как бы он ни старался, мои подозрения множились. Было очень трудно поверить в то, что два погребения за столь короткий промежуток времени были обычным для Санта Мария явлением. Последним, что я услышал от маэстро Леонардо перед тем, как с ним расстаться, было: «В этом городе ничто не происходит случайно. Не забывайте об этом».
В тот вечер я так и не поужинал.
Не смог.
Остальные братья, менее щепетильные, чем ваш покорный слуга, сразу после похорон ринулись набивать животы в приспособленном под трапезную зале, где и отдали должное остаткам угощения, предложенного герцогом в день похорон жены. Поскольку трапезная уже долгое время была загромождена лесами, подмостками и красками, все традиции обитателей монастыря нарушились, и теперь никто не удивится, даже если их пригласят обедать на второй этаж.
В таком положении вещей было, как я вскоре обнаружил, большое преимущество. Пока в трапезной шли работы, я мог быть уверен, что во время трапезы никто из монахов не прервет моих размышлений перед «Тайной вечерей». Что касается посторонних, то им тоже нечего было делать в таком холодном и пыльном помещении.
Именно туда, погрузившись в воспоминания о днях, которые мы провели с братом Александром над мучившей нac загадкой, я и направил свои стопы, чтобы помолиться за упокой его души.
В огромном зале не было ни души. Последние предзакатные лучи солнца все еще освещали нижнюю часть картины, выхватывая из сгущавшихся сумерек ноги Христа, скрещенные под столом. Предвещало ли это грядущие муки Мессии, или маэстро так изобразил его ступни по какой-то иной причине? Я перекрестился. Свет, сочившийся снаружи, пробивался сквозь неровную колоннаду внутреннего дворика, создавая ощущение призрачности и нереальности изображения.
И вдруг, вглядевшись в лица сотрапезников Иисуса, я понял главное.
Ошибки быть не могло. Иуда был наделен лицом брата Александра.
Как же я раньше этого не заметил?
Младший апостол сидел по правую руку от Галилеянина, молчаливо восхищаясь его безмятежной красотой. Вообще, за исключением возгласа изумления, вырвавшегося у Иакова Старшего, и оживленного спора, возникшего на другом конце стола между Матфеем, Иудой Фаддеем и Симоном, среди апостолов царило молчание. Была какая-то ирония в том, что, возможно, в этот самый момент душа брата Александра и в самом деле предстала перед Всевышним.