Седок явно не расположен к беседе, и Джо с удовольствием высаживает его на берегу.
Стихает шум мотора, и Кенон остается один. Наконец-то! Можно расстегнуть манишку, сесть на камень и свободно подышать морским воздухом.
Волна подкатилась к самым ногам Кенона и с шипением побежала назад, как бы приглашая взглянуть на залив.
Он и впрямь красив, залив Аматике. Не беда, что смазочные масла, смола загрязняют его прибрежные воды. Не ими красив залив и не белыми судами флота компании, вывозящими отсюда щедрые дары гватемальской природы.
Он красив своими рабочими людьми, которые слаженным и четким ритмом придают ему движение и живость: их смуглые гибкие тела мелькают между конвейерами, в кабинах портальных кранов, на широких трапах. Золотые люди! За день они перебрасывают между берегом и судами столько грузов, что их хватило бы на две Гватемалы, а они не могут прокормить и своих детей.
Он красив, залив Аматике, не кварталом прибрежных коттеджей, в которых поселились заправилы компании и чиновничья знать. Он красив пестроткаными накидками и рубашками, которыми жены портовиков прикрывают щели своих убогих хибарок со стороны моря. Янтарные, парчово-желтые, темно-зеленые, полосатые, клетчатые, звездчатые — эти шедевры гватемальских ткачих составляют восхитительную гамму цветов, достойную соперницу самой сочной радуги. И сердце потянется к этому гигантскому ковру, а не к вычурным белым коттеджам.
И, конечно, он красив своей волной. Есть много красивых бухт, но ни в одной пенящаяся, искрометная волна, раскрывающаяся, как тигр в момент прыжка, и готовая обрушиться на берег, не пронизана таким изумрудным потоком лучей. И трудно найти еще одну бухту, где вода, набежав на берег, так гулко застонет, прошуршит, вскипит в мелкой гальке и с глубоким вздохом унесется обратно в море. Ведь не зря говорят в Пуэрто, что в день получки волна бурлит и негодует вместе с докером.
Да, человек, сидящий на берегу, умеет любоваться морем. Но вот он встает, поднимает свой саквояж и медленно бредет в сторону пестротканых накидок. Что интересует мистера Кенона в этих лачугах? Сюда не водят туристов, здесь нечего показывать, кроме мозаики из щепок, жести и листьев; не они красуются на рекламе Юнайтед фрут компани, которая якобы поселяет своих рабочих в изящных комфортабельных домах.
Но, оказывается, мистера Кенона здесь ждут, мозолистые руки сжимают его, усталые глаза приветствуют, запекшиеся от зноя и пыли губы шепчут: «Салют, компаньеро[22] Ривера! Нам сюда!». Сюда — это значит сквозь лачугу в соседний дворик, в узкое пространство между забором и сараем, еще в одну лачугу, где десяток самых испытанных рабочих бойцов ожидает товарища из центра.
У всех один вопрос:
— Жива ли партия?
— Живее дона Кастильо, — отвечает Ривера и вызывает дружный, хотя и приглушенный смех портовиков.
Ривера рассказывает о том, как борется в условиях подполья Гватемальская партия труда, как срывает многие замыслы армасовцев. Потом он переходит к местным делам.
— Видели катера с офицерами? — спрашивает он.
Конечно, они видели и догадываются об их маршруте. Чем они могут помочь? Укрыть своих товарищей они всегда готовы. Но пробьются ли лесные люди?
Да, пробьются. Ривера не может большего сказать. Только несколько человек партия разрешила осведомить о контроперации отряда. Он не может даже сказать, куда они будут пробиваться. И это пока тайна. Но помочь им можно и нужно.
— Говори, что нужно делать. — Высокий портовик наклонился вперед, лицо его выдает усталость, но глаза светятся молодо.
— Нужно немедленно сделать такое, — размышляет вслух Ривера, — чтобы они перебросили войска сюда. Нужно приготовить армасовцам в Пуэрто такой сюрприз, чтобы приковать все внимание правительства и американских штабистов. Лесным людям будет легче выходить из кольца.
— Мы увидим Карлоса? — тихо спрашивает юноша, что сидит на корточках перед Риверой.
Как объяснить портовикам, что они должны сейчас не вспоминать это имя? Как объяснить рабочим, что рабочего вожака на время нужно считать погребенным в болоте?
— Пусть ваш сюрприз, — неохотно говорит Ривера, стараясь не встречаться взглядом с портовиками, — будет достоин памяти Карлоса Вельесера.
Люди встали ошеломленные. Хотелось сорвать с себя шляпы, платки, растоптать их, пронзительно крикнуть... Что говорит этот человек? Карлос жив. Он жив и будет бороться. Его надо спасти.
— Ты говоришь что-то не так, компаньеро, — раздался глуховатый голос из дальнего угла. — Такие сюрпризы нам не нужны. Надо думать о живом человеке, а не о поминках...
— Кто говорит о поминках! — прервал его Ривера. — Или вы думаете, что партия не любит Карлоса, как сына, не ценит, как лучшего бойца? Но если партия просит рабочих вожаков Пуэрто провести армасовцев и для чего-то нужно, чтобы имя Карлоса не упоминалось в списке живых, — можете вы, упрямые души, сделать это для партии и... для нашего Карлоса?
Люди заулыбались.
— Вы заставили меня сказать больше, чем я мог, — со злостью сказал Ривера. — Плохо, если у кого-нибудь из нас язык привязан ниткой, а после кружки рома отвязывается.
Тот же глуховатый голос сказал:
— Таких здесь нет. А партии передай — сюрприз будет!
7. ПРИГОВОРЕННЫЕ К ЖИЗНИ
Хосе Паса помешал маисовую кашу, о чем-то подумал и бросил в котелок стручок перца. Раздался дружный смех.
— Некуда больше деть, — объяснил Хосе. — Маис кончился. И фасоль на исходе.
Он подсел к товарищам, и люди подвинулись, чтобы дать ему место в кругу. Последний партизанский привал...
— Скучаешь по своему делу, Чиклерос? — спросил Мануэль.
Длинноногий костлявый парень, прозванный в отряде Чиклеросом (чиклеросом — сборщиком смолистой массы — он был и по профессии), мечтательно сказал:
— Мне бы Кастильо Армаса сюда... Я бы его полосочками разделал, как саподилью.[23]
— За что невзлюбил Армаса? — усмехнулся Мануэль.
— А за что мне любить эту вашингтонскую куклу! — быстро ответил Чиклерос под смех товарищей. — Ты знаешь, каков наш труд...
Он подскочил к ближнему дереву, быстрым движением опоясал его длинным шарфом, связал концы, подтянулся до первого сука, уперся пяткой о ствол и вдруг откинулся назад. Могло показаться, что он свалится. Но шарф держал. А Чиклерос, повиснув в воздухе, выхватил нож из-за пояса, ловко им орудуя, сделал косой надрез коры, обнажив желтое тело лесного гиганта.
— Вот так стоишь по двенадцать часов в сутки, — сказал Чиклерос, возвращаясь в круг. — Тащишься по колено в грязи от дерева к дереву. Ноги сводит, лихорадка трясет. А ты все тащишься и высматриваешь дерево покрупнее. Наняла нас компания. Весь дождливый сезон провозились. За чикле самолет обещали прислать. И расчет тут же учинить. А вместо самолета прискакал на лошади капатас и сказал, что мы можем чикле к чертям повыбрасывать — транспорта не будет, компания, нож ей в глотку, решила поискать чикле подешевле. Я и еще трое отправились в главную контору. К побережью. Девять суток пробирались. На десятые нас в тюрьму посадили.
— За что? За что? — раздалось в кругу.
— Управляющий ждал нас с жандармами. Выдал за партизан, ослиный хвост. Тогда-то мы и узнали: Арбенса больше нет, а есть Армас. «Президент Армас вам пропишет!»— орали жандармы. В камере умные люди объяснили, что нас спрятали от репортеров. Вот как! У них войско, жандармы, пулеметы, а четырех чиклерос испугались. Одна нам оставалась дорожка — сюда.
Подал голос сосед Чиклероса, молчаливый индеец из-под Санто-Томаса.
— Тридцать мужчин у нас в селении, — сказал он певуче. — И все путешествовать любят. Натянешь на себя мекапаль,[24] нагрузишься глиняными горшками и идешь смотреть, как живут соседи. Ближние и дальние. Я доходил до столицы.
— Крепко зарабатывал на горшках? — лукаво спросил Чиклерос.
— Ни сентаво, — ответил индеец при общем смехе. — Мы не за выручкой шли. Мы жизнь смотрели. Мы многое знали. Люди Армаса ворвались в наше селение, а нам приказали остаться. Мы не любим сидеть на месте. Дождались ночи и ушли. Они спалили наше селение. Женщин и детей разогнали. Глупые люди, — они нажили себе еще тридцать врагов.