— Меня поздно предупредили. Я ничего не мог успеть сделать!
— Поздно? Наранхо, напомни ему, что он успел сделать — очень поздно, в тот самый день...
— Он передал: «Через два — три дня готовлю подарок».
— Что это за подарок, Ласаро? — спросил в упор Карлос.
Адвокат прижался к стене.
— Какая-то чушь, я ничего не понимаю.
— Перестаньте юлить, — с досадой сказал Карлос. — Мигэль, что говорил тебе полковник Линарес об убийце Адальберто?
— «Этот человек полезен нам», — вот что сказал Линарес.
Карлос снова обратился к адвокату:
— Чем вы были полезны Бочке Желчи?
— Я не отвечаю за слова жандармов.
— Наранхо, — предложил Карлос, — повтори его сегодняшнюю передачу:
Юный кариб сказал:
— Не знаю — он или другой передал. Я слышал, как кричал Фоджер: «У парка Аврора в восемь пятьдесят. Королевскую Пальму известили только что».
— Ага! Вы слышите? — торжествовал Ласаро. — Даже ваш свидетель не знает, я это или другой.
— А если радист сейчас скажет, что он узнаёт ваш голос, Ласаро? — насмешливо бросил Карлос.
— Нет! — закричал Ласаро. — Не надо... Не хочу... Эфир меняет голоса.
— Вы можете успокоиться, — печально сказал Карлос. — Радиста уже нет. Чудесного умного парня убили благодаря вам, Ласаро.
— Не признаю!
— Тогда я признаю, Ласаро, — вырвалось у Карлоса, — что из всех нас явку у парка Аврора получили от меня только вы. Только вы один, Королевская Пальма!
Водворилось молчание.
— Предложение членов комитета?
Сказал Роб:
— Выгнать из комитета. Выгнать из партии. Смерть.
Раздались голоса:
— Смерть!
— Присоединяюсь!
— Согласен!
Другого никто не предложил. Ласаро крикнул:
— Я молод и хочу жить. Я готов уйти от политической борьбы.
— Вы готовы изложить на бумаге о своих связях с Линаресом? — вдруг спросил Карлос. — Обо всем, что он требовал, обо всем, что вы сообщали.
— Хоть сейчас, — заторопился Ласаро. — Если это нужно и меня помилуют... Дайте бумагу, я все напишу!
— Роб отведет его в соседнюю комнату, — приказал Карлос, — и проследит, чтобы предатель ничего не забыл. Все подробности, все связи, всех запроданных...
Ласаро вернулся через час и, запинаясь, подвывая, прочитал исповедь предательства. Он не забыл ни одной детали. Ни того, как его покупали, ни тех, кого выдал.
Карлос брезгливо принял из его рук несколько листков и коротко сказал:
— Комитет объявляет адвоката Ласаро, провокатора и предателя, вне закона. Его может убить любой гватемалец и свершит благое дело. Вероятнее всего, с ним покончит сам Линарес — особенно после того, как исповедь Королевской Пальмы будет напечатана.
Сообразив, что сам обрек себя на гибель, Ласаро бросился на голос Вельесера, надеясь забрать свою исповедь обратно, но Карлос его оттолкнул и спокойно сказал:
— Ты уже не страшен нам, убирайся прочь, человек вне закона.
Так закончился суд над предателем.
Но он прожил еще несколько часов. Он долго плутал по городу и, наконец, очутился у вокзальной камеры хранения.
Адвоката пристрелили здесь же — на цементном полу, между двумя скамейками. Он лежал вцепившись в свой чемоданчик, куда успел засунуть вместе с деньгами карту туристских маршрутов по странам Европы. Линарес платил хорошо своим людям.
Но Линарес опоздал. Исповедь предателя была отпечатана и размножена. Снова столица потешалась над Бочкой Желчи.
— Мой милый Линарес, — заметил Армас, собрав своих советников, — вы быстро состарились и подбираете себе в помощники таких же стариков. А мне нужны люди молодые и горячие.
Он с насмешкой перевел взгляд на Аугусто Чако.
— Да, горячие. Вроде вашего подопечного Аррьоса. Я слышал, что семья его улизнула. Уж его-то самого вы не выпустите, дон Аугусто.
— Нет, мой президент, — поклонился Чако. — Его я не выпущу, — он секунду помедлил, — когда поймаю.
— Хорошо работаете, сеньоры советники. Дармоеды! — выкрикнул вдруг Армас и устало опустился в кресло. — Прочтите это...
Он протянул записку. Крупными детскими буквами, в которых полковник Леон узнал каракули своего Хусто, было выведено:
«Возвращаю вам кольцо-пропуск, президент-убийца, — писал Мигэль. — Теперь я и без него могу свободно передвигаться по стране. Имя Хусто тоже возьмите себе. У меня есть свое, рабочее имя. И вот что, сеньоришка, я вам скажу: никогда я за вас ни в кого не стрелял и ни одному гватемальскому мальчишке вы не нужны. Так что бросьте свои фокусы. А лучше соберите-ка чемоданчик да сматывайтесь, пока вас не пристрелили. И пусть я сгорю в огне вулкана, если будет не так! Спросите Чако — пусть вспомнит, кто ему так крикнул в Пуэрто»,
— Кто вам это крикнул? — шепотом спросил Армас.
Кто знает, — может быть, он увидел в эту секунду свой скорый конец: он лежит на пороге кабинета, а солдат дворцовой охраны погружает в него нож — острый, холодный металл, и нет рядом чрезвычайного посла, и архиепископа, и пушек...
Чако вспомнил: слова его сына, его Руфино, катились за ним по лестнице телеграфа, преследовали его в поездках по стране, будили ночью. Да, он пристрелил Руфино — потому, что тот многое знал. И вот другой мальчишка бросает ему в лицо странную и страшную клятву, а третий напомнил о Руфино на площади. Сколько же можно убегать, скрываться, прятаться от прошлого?
— Вы упустили не мальчишку, — с горечью сказал Армас, — вы упустили Кондора, — и истерично закричал: — Вас можно приравнять к предателям. Свиньи и воры! Я желаю быть президентом, а не объектом выстрелов вашего Кондора!
Но Кондор не стрелял, стреляли другие. В городе вспыхнуло восстание армейских офицеров. На улицах происходили побоища. Стало известно, что во главе заговора стоят полковник Пинеда и капитан Фернандо Дуке. Армас воспользовался случаем и объявил облаву на красных.
Фронт Сопротивления предвидел этот ход. Рабочие люди укрывали вожаков. Спешно менялись явки. Обновлялось руководство подпольщиками в столице и центральных департаментах. Карлосу Вельесеру предложили возглавить движение сопротивления в западных районах. Вместо него оставался Ривера.
Они встретились в маленькой деревушке близ столицы — Карлос Вельесер и Ривера.
— Ты остаешься президентом столицы, — шутливо сказал Вельесер. — Смотри, не уступи эту честь Армасу.
— Я буду следить за сводками из Кецальтенанго,[85] — прищурился Ривера. — Если там объявится свой президент и он будет зваться антикваром Молиной...
— Нет, нет, мастером масок Кардона!
— ...или мастером масок Кардона, — подхватил Ривера, — то уж так и быть: я с ним потягаюсь в умении носить президентский жезл.
— Я вспомнил настоящего Молину, — задумался Карлос. — Ему еще рано возвращаться, а?
— Работай лучше, — кольнул друга Ривера, — и к новому году будет в самый раз.
Он вдруг нахмурился, и лицо его стало острым.
— Я потерял лицейского друга: Фернандо вчера казнили. Он просил тебе передать, что понял трагедию офицерства. Карлос, Карлос, скольких людей мы не досчитаемся, пока выгоним негодяев, скольких прекрасных людей!
— Всех не уничтожат, — ответил Карлос. — На нашей раскаленной сковородке всегда будут прорастать буйные и яркие цветы.
За домиком раздалась песня — звонкому голоску Роситы вторили три срывающихся мальчишеских голоса.
— Ты слышишь? — засмеялся Карлос. — Вот они — буйные и яркие...
Они подошли поближе. Росита учила своих приятелей новой песне. И где только девчонка ее раздобыла?
Мигэль, Хосе и Наранхо подхватили: