На другой день поутру, как у спускового барабана народ собрался, приказчик заводской подошел. Все, конечно, шапки сняли, молчат, а Степан подходит и говорит:
— Видел я вечером хозяйку медной горы, и заказывала она тебе сказать. Велит-де она тебе, душно́му козлу, с Красногорки убираться. Ежели ты ей эту железну шапку спортишь, так она всю медь на Гумешках туда спустит, что никому не добыть.
У приказчика даже усы затряслись:
— Ты что это? Пьяный а ли ума лишился? Какая хозяйка? Кому ты такие слова говоришь? Да я тебя в горе сгною!
— Воля твоя, — говорит Степан, — а только так мне велено.
— Выпороть его, — кричит приказчик, — да спустить в гору и в забое приковать! А чтобы не издох, давать ему собачьей овсянки и уроки спрашивать без поблажки. Чуть что — драть нещадно.
Ну, конечно, выпороли парня и в гору. Надзиратель рудничной, — тоже собака не последняя, — отвел ему забой хуже некуда. И мокро тут, и руды доброй нет, давно бы бросить надо. Тут приковали Степана на длинную цепь, чтобы, значит, работать можно было. Известно, какое время было, — крепость. Всяко галились над человеком. Надзиратель еще и говорит: «Прохладись вот тут маленько. А уроку с тебя будет чистым малахитом столько-то», и назначил вовсе несообразное.
Делать нечего, как отошел надзиратель, стал Степан каёлкой помахивать; а парень все ж таки проворной[4] был. Глядит, — ладно ведь. Так малахит и сыплется, ровно кто его руками подбрасывает. И вода куда-то ушла из забоя. Сухо стало.
«Вот, — думает, — хорошо-то! Вспомнила, видно, обо мне хозяйка». Только подумал, вдруг звосияло. Глядит, а хозяйка тут, перед ним.
— Молодец, — говорит, — Степан Петрович. Можно чести приписать[5]. Не испужался душного козла. Хорошо ему сказал. Пойдем, видно, мое приданое смотреть. Я тоже от своего слова не отпорна.
А сама принахмурилась, ровно ей это нехорошо. Схлопала в ладошки — ящерки набежали, со Степана цепь сняли, а хозяйка им распорядок дала:
— Урок тут наломайте вдвое. И чтобы на отбор малахит был, шелкового сорта. — Потом Степану говорит: — Ну, женишок, пойдем смотреть мое приданое.
И вот пошли. Она впереди, Степан за ней. Куда она идет, все ей открыто. Как комнаты большие под землей стали, а стены у них разные. То все зеленые, то желтые с золотыми крапинками. На которых опять цветы медны. Синие тоже есть, лазоревы. Однем словом, изукрашено, что и сказать нельзя. И платье на ней — на хозяйке-то — все время меняется. Вот оно блестит, будто стекло, и вдруг полиняет, а то алмазной осыпью заблестит, либо скрасна-медным станет, потом опять шелком зеленым отливает. Идут-идут, остановилась она.
— Дальше, — говорит, — на многие версты желтяки да серяки с крапинкой пойдут. Что их смотреть? А это вот под самой Красногоркой мы. Тут у меня после Гумешек самое дорогое место.
И видит Степан агромадную комнату, а в ней постеля, столы, тубареточки, все из корольковой меди. Стены малахитовы с алмазом, а потолок тёмнокрасный под чернетью, а на ем цветки медны.
— Посидим, — говорит, — тут, поговорим.
Сели это они на тубареточки, малахитница и спрашивает:
— Видал мое приданое?
— Видал, — говорит Степан.
— Ну, как теперь насчет женитьбы?
А Степан и не знает, как отвечать. У него, слышь-ко, невеста была. Хорошая девушка, сиротка одна. Ну, конечно, против малахитницы где же ей красотой равняться! Простой человек, обыкновенный. Помялся, помялся Степан, да и говорит:
— Приданое у тебя царям впору, я человек рабочий, простой.
— Ты, — говорит, — друг любезный, не вихляйся. Прямо говори, берешь меня замуж али нет? — И сама вовсе принахмурилась.
Ну, Степан и ответил напрямки:
— Не могу, потому другой обещался.
Молвил так-то и думает: огневается теперь. А она вроде обрадовалась даже и веселая стала.
— Молодец, — говорит, — Степанушко! За приказчика тебя похвалила, а за это вдвое похвалю. Не обзарился ты на мои богатства, не променял свою Настеньку на каменну девку.
А у парня, верно, невесту-то Настей звали.
— Вот, — говорит, — тебе подарочек для твоей невесты, — и подает большую малахитову шкатулку. А там, слышь-ко, всякой женской прибор. Серьги, кольца и протча, что даже не у всякой богатой невесты бывает.
— Как же, — спрашивает парень, — я с эким местом наверх поднимусь?