— Об этом не печалься. Все тебе будет устроено и от приказчика тебя вызволю, и жить безбедно будешь со своей молодой женой, только вот тебе мой сказ — обо мне, чур, потом не вспоминай. Это третье тебе мое испытание будет. А теперь давай поешь маленько.
Схлопала опять в ладошки, набежали ящерки — полон стол установили. Накормила она его щами хорошими, пирогом рыбным, бараниной, кашей и протчим, что по русскому обряду полагается. Потом и говорит:
— Ну, прощай, Степан Петрович, смотри не вспоминай обо мне.
А у самой слезы. Она это руку подставила, а слезы кап-кап и на руке зернышками застывают. Полнехонька горсть.
— На-ко вот, возьми на разживу. Люди большие деньги за эти камешки дают. Богатой будешь, — и подает ему.
Камешки холодные, а рука, слышь-ко, горячая, как есть живая, и трясется маленько.
Степан принял камешки, поблагодарил за все, поклонился ей низко и спрашивает:
— Куда мне итти? — А сам тоже невеселой стал.
Она указала перстом, перед ним и открылся ход, как штольня, и светло в ней, как днем. Пошел Степан по этой штольне, — опять всяких земельных богатств нагляделся и пришел как раз к своему забою. Пришел, штольня и закрылась, и все стало по-старому. Ящерка прибежала, цепь ему на ногу приладила, шкатулка с подарками вдруг маленькая стала, Степан и спрятал ее за пазуху.
Вскоре надзиратель рудничной подошел. Посмеяться ладил, а видит, у Степана поверх урока наворочено, и малахит, слышь-ко, отбор, сорт-сортом. «Что, — думает, — за штука? Откуда это он наломал?» Полез в забой, осмотрел все, да и говорит:
— В эком-то забое всякой дурак сколь хошь наломает!
И распорядился перевести Степана в другой забой, а в этот своего племянника поставил.
На другой день стал Степан работать, а малахит сам так и отлетает, да еще королек с витком попадать стали, а у того, у племянника-то, — скажи на милость, — ничего доброго нет, все обальчик[6] да обманка идет. Тут надзиратель и сметил дело. Побежал к приказчику. Так и так, обсказал все.
— Не иначе, — говорит, — что Степан душу нечистой силе продал.
Приказчик на это и говорит:
— Это его дело, кому он душу продал, а нам свою выгоду поиметь надо. Пообещай ему, что на волю выпустим, пущай только малахитну глыбу во сто пуд найдет.
Велел все ж таки приказчик-от расковать Степана и приказ такой дал на Красногорке — работы прекратить.
— Кто, — говорит, — его знает! Может, этот дурак от ума тогда говорил. Да и руда там с медью пошла, только чугуну порча.
Надзиратель объявил Степану, что от него требуется, а тот ответил:
— Кто от воли откажется? Буду стараться, а найду ли — это уж как счастье мое подойдет.
Вскорости нашел им Степан глыбу такую. Выволокли ее наверх. Гордятся — вот-де мы какие, а Степану воли не дали. О глыбе написали барину, тот и приехал из самого, слышь-ко, Сам-Петербурху. Узнал, как дело было, и зовет к себе Степана.
— Вот что, — говорит, — даю тебе свое дворянское слово отпустить тебя на волю, ежели ты мне найдешь таки малахитовы камни, чтобы, значит, из их вырубить столбы не менее пять сажен в долину́.
Степан отвечает:
— Меня уж раз так-то оплели. Ученой я ноне. Сперва вольную пиши, потом стараться буду, а что выйдет — увидим.
Барин, конечно, закричал, ногами затопал, угрожать стал, а Степан одно свое:
— Чуть было не забыл: невесте моей тоже вольную пропиши, а то что это за порядок, — сам буду вольный, а жена в крепости.
Барин видит, парень не мягкой. Написал ему актову бумагу, печать приложил.
— На́, — говорит, — только старайся, смотри.
А Степан все свое:
— Это уж как счастье поищет.
Нашел, конечно, Степан-от. Что ему, коли он все нутро горы вызнал и сама хозяйка ему пособляла! Вырубили из этой малахитины столбы, каки им надо, выволокли наверх, и барин их на приклад в саму главну церкву в Сам-Петербурхе отправил. А глыба та, которую Степан сперва нашел, и посейчас в нашем городу[7], говорят, находится. Как редкость ее берегут.
С той поры Степан на волю вышел, а в Гумешках после того ровно все богатство пропало. Много-много лазоревка вдет, а больше обманка, о корольке с витком и слыхом не слыхать стало, и малахит ушел, вода до́лить[8] приняла. Так с той поры Гумешки на убыль и пошли, а потом их и вовсе затопило. Говорили, что это хозяйка огневалась. За столбы-то, слышь-ко, что их в церкву поставили. А ей это вовсе ни к чему.
Степан тоже счастья в жизни не поимел. Женился он, семью завел, дом обстроил, все как следует. Жить бы ровно да радоваться, а он невеселый стал и здоровьем хе́знул. Так на глазах и таял.
7