Как только они скрылись в дверях, «водитель» достал отвертку, отвинтил металлическую крышку справа от рулевого управления. Запустив руку в отверстие, он вытащил небольшую бобину с магнитофонной лентой и переложил в карман. Ведь и в Интеллидженс сервис[12] интересуются многим. А лишние деньги не помеха.
Орест врал отцу. Он говорил об активной роли бандеровцев в политических кругах Западной Европы, об их выдающихся перспективах и значительном влиянии на современное международное положение.
Священнослужителя волновали воскресшие надежды. Старческие губы шептали: «Господи, дай сил дожить твоему слуге до великих дней, сотвори чудо: не допусти костлявую к многострадальному телу твоего раба недостойного», — и слезы выступали у него на глазах.
Когда на столе были расставлены закуски, отец Силантий спохватился и побежал в погребок, ключи от которого постоянно хранил при себе. Вернулся с двумя замшелыми бутылками.
— О-о, — обрадованно протянул сын, изучив выцветшие этикетки. — Как это ты ухитрился попридержать их с двадцать девятого года?
Отец Силантий усмехнулся:
— Там и постарше есть. Но те бутылочки разопьем на светлый праздник освобождения.
Матушка смотрела то на сына, то на мужа и смахивала слезы.
Неторопливо закусывая, продолжали беседу. Рассказчиком уже был священник. Разумеется, и он стал выдавать желаемое за действительное. Но даже привирая и сгущая краски, отец Силантий вынужден был признать успешную «советизацию Западной Украины москалями», не мог скрыть вынужденного, по его мнению, одобрения населением всего, что вводила новая власть. Говоря о деятельности оуновского подполья, он отметил его малочисленность, плохую организованность, неспособность главарей использовать подходящие, по его мнению, моменты для пополнения отрядов молодежью. Заговорив о вере сельчан в свое «освобождение», отец Силантий многословно пытался доказать или опровергнуть что-то, ссылаясь на «безграмотность мужиков и их слепое доверие хитрым большевикам». Потом снова обрушился на бандитов, то обвиняя их в трусости и праздной жизни, то жалуясь на малую эффективность «акций»… Он вскочил и достал пожелтевший номер газеты «Украинский националист».
— Вот. «Украинский национализм не должен считаться ни с какими общечеловеческими понятиями — солидарности, справедливости, милосердия, гуманизма. Любая дорога, которая ведет к исполнению наивысшей нашей цели, есть наша дорога; нисколько не считаемся с тем, как будет это у других называться — геройством или подлостью…» Вот как надо, вот как!
Орест еле успокоил отца:
— Да, если бы все так ясно понимали наши цели, как ты…
— Мы бы давно создали самостийну Украину! Еще в восемнадцатом году…
Даже сквозь байковое одеяло в прокуренный кабинет пробился рассвет. Матушка Василиса, не смея перебить мужа и сына, сидела за столом и крестила раздираемый зевотой рот. Она давно приготовила сыну постель, но все не могла вставить слово. Наконец, поглядев на утомленное лицо Ореста, решилась:
— Отдохнуть бы вам. Посмотрите — почернели вы уже.
Отец Силантий, с трудом поняв ее, внезапно встревожился:
— Глафира видела Ореста?
— Нет, — отмахнулась матушка.
— Это какая Глафира? Та, что раньше у нас служила? — спросил Орест.
— Она, она, как же. Глухая, ты же помнишь, — подтвердил священник.
— Такая же глупая? Не поумнела?
— Куда там, — залилась смехом матушка, — совсем поглупела. Тогда она еще немного слышала, а сейчас что чурбан. — Она постучала кулаком по столу.
Глафире было около пятидесяти. Почти совсем глухая, диковатая, с черными огрубевшими руками и хмурым лицом, она с пятнадцати лет служила у отца Силантия. Замкнутая, необщительная, занятая с утра до вечера, она старалась как можно меньше попадаться людям на глаза.
Когда деревенские мальчишки при ее появлении па улице села дразнили: «Глашка глухая! Глашка глухая!» — она лишь беспомощно смотрела по сторонам.
Разбуженная ночью Глафира сходила в курятник, поймала двух несушек. Проходя мимо окна, увидела какого-то мужчину и отца Силантия, разворачивающего байковое одеяло. Придя на кухню, она присела от внезапной догадки: «Орест появился. А говорили — погиб».
Решили отдохнуть. Матушка только руками всплеснула, услышав, что сын будет спать не на любовно приготовленных ею пуховиках, а на чердаке, среди старой рухляди и всякого пыльного хлама, затянутого сетями паутины.
— Как же так?! Я старалась, старалась… На чердаке ведь мышей пропасть, — сокрушалась мать.
— Надеюсь, они не настолько голодны, чтобы взяться за меня, — пошутил Орест.