— Хитрый народ, — согласился Гурьян, — техничный. Они на выдумку — ого!
— Про технику правду, лесник, говоришь. Машин у них много, — согласился Любомир, — только сейчас и у нас этого дела… Это в начале войны солдат ногами дорогу мерял, а под конец — на такой технике гит^ леровцев догоняли — они не. знали, куда упрятаться.
— Я и говорю — Советская власть крепка, — поспешил вставить Гурьян. — Я говорю — они помогали.
— Помогали, — согласился Любомир, — что им оставалось делать.
Лескив поскреб голову и вставил:
— Выпить бы еще.
— Почему же, можно и выпить, — согласился Любомир и стал выбираться из-за стола.
— Куда ты, Любомир? Посиди, — многозначительно подмигнув, забеспокоился лесник. — Я Ужепослал.
В комнату вошда Надежда Васильевна.
— Мамо, ты сходила бы до крамаря, принесла еще чего-нибудь.
— Сиди, сиди, сынок, — ласково ответила мать. — Я сама знаю, что гости хотят выпить… — И, развернув плахту[13], поставила на стол четверть, наполовину наполненную самогонкой.
— О-о, моя сердечная, где же ты так забарилась? Мутновата ты, но что ж поделаешь, видно, и тот, кто тебя гнал, тоже не совсем прозрачный, — оживленно заговорил Лескив. — Давай, давай, попробуем тебя за просветление души хозяина твоего.
Мужики заулыбались, а Мигляй захихикал:
— Ну и дед! Скажет, так скажет. — Но, уловив недовольный взгляд Гурьяна, осекся.
— Ишь, как тебя подмывает, а сам думаешь, как бы тебе побольше налили, — с колючей улыбкой на лице процедил Гурьян.
— Грешен, хлопцы, что грешен — то грешен! Люблю ее, чтоб ей, сердечной, ни кола, ни двора. Пил, пыо и буду пить ее, недостойную, — оправдался Мигляй. — Наливай! Она пользительна.
Гости заулыбались. Любомир тем временем наполнял стаканчики и раздавал их гостям, которые слегка приподнимались и благодарно кланялись. Выпив, стали молча закусывать.
Любомир глядел на них, думая о том, что же теперь бередит эти суровые, много перенесшие на своем веку мужицкие души. Вот осторожно, будто стыдясь своих узловатых пальцев, протянул руку Морозенко. Широкая, с потрескавшейся ладонью рука его неловко держала деревянную ложку и с неторопливой торжественностью зачерпывала капусту. С такими же почерневшими от тяжкого труда руками когда-то сидел. во главе стола покойный отец. Никогда не забыть, как он, стыдясь бедности, избегал взглядов сыновей.
А вот другая, чаще всех совершавшая путь от миски ко рту владельца, — торопливая рука Мигляя, любителя поесть и попить за чужой счет, вечного прихлебателя у власть имущих.
Рука лесника Гурьяна неподвижно замерла возле ложки. Лесника не интересовала пища, черпавшаяся из одной миски.
Любомир спросил:
— Ну, что же вы мне о радинских делах не скажете ничего?
— А что мы можем сказать, — ответил Мигляй, — такая же жизнь, как и раньше была. И власть такая же, как ты в последний раз из села ушел. Все по-старому. Правда, хлопцы?
Послышались возгласы:
— Поживешь, сам увидишь.
— У нас все слава богу!
— Нечего нам рассказывать.
Любомир не выдержал:
— И про бандитов вам нечего рассказывать?
Мужики с еще большей сосредоточенностью взялись за закуску.
— Вроде есть какие-то… Кто бандитами их зовет, кто еще как, — раздумчиво пояснил Гурьян.
— Бандиты имя им! — твердо отчеканил Любомир. — Я сам убедился. Тот, кто грабит людей на большой дороге… Пусть Лескив расскажет, как они нас.
— Тебя ограбили? — удивился Мигляй.
Лескив отправил в рот порцию капусты побольше, надеясь увильнуть от расспросов.
— Почему вы молчите, что и мой брат в банде? Почему? — настойчиво требовал Любомир.
— Куда закинул! — пригнувшись над столом, укоризненно запротестовал Мигляй, — нам этот разговор невосприемлив. Политика нас интересует постольку поскольку.
— Какая тут, газды, политика! Вас что, не беспокоит ваше будущее и будущее ваших детей? Жизнь это, а не политика. Сколько из нашего села в банде?
— Человека три-четыре, — пожав плечами, ответил Ильченко.
— Нашим головам и так много забот, чтобы забивать их всякой всячиной. Чем больше знать, тем тревожней спать, — вставил свое слово лесник, — видишь ли, Любомир, нам не с руки беседовать с тобой на эту тему. Ты приехал и уехал, а нам жить тут, понимаешь?
— Неправда! Я домой приехал и уезжать никуда не собираюсь!
— Ну вот и хорошо, — подхватил Мигляй, — поживешь в селе и сам их посчитаешь.
— Я-то посчитаю. А вы? Да вы что — боитесь их, что ли? Дядька Морозенко?