Русоволосый встал во весь рост, застегнул поверх слегка выгоревшей гимнастерки армейский ремень и подсел на передок.
— Говорили, что у вас тут погуливает кое-кто… Да как-то не очень верилось.
— Это уж тебе виднее — верить, не верить. А ты бы лучше снял рубаху свою с погонами.
Собеседник, словно не расслышав, вытащил потертый кисет, начал свертывать цигарку. Закурил и Лескив.
Лошади напились и теперь стояли не шевелясь, словно набирались сил перед трудным подъемом. Лескив поглубже нахлобучил шляпу и слегка дернул вожжи.
На середине реки фура погрузилась до самой плетенки. Седоки невозмутимо попыхивали цигарками. Когда переправились, Лескив соскочил, бегло осмотрел сбрую, поправил барки[5], зачем-то заглянул под возок и, покосившись на парня, сказал:
— Ты, Любомир, я правду тоби кажу, скинь рубаху. Солнце, видишь, как мордуе — будет дождь по полудню.
— Это другое дело. По такой жаре — быстро выгорит. А она у меня одна, — согласился Любомир. Четыре медали зазвенели, когда он стягивал гимнастерку. Погоны Любомир аккуратно сложил и, вдвое свернув гимнастерку, положил ее между собой и возницей. Лескив повеселел.
— А ну, ледащи! — и помахал для острастки кнутом.
Пробежав мелкой рысью метров сорок, лошади потащили повозку по крутому подъему. Любомир соскочил на землю и, взявшись за перекладину со стороны возницы, пошел рядом с фурой.
— А что, дядя, неужели с нашего села нашлись такие, что к бандитам пошли?
— Есть и из нашего, — вздохнул Лескив и сплюнул. — Сучьи дети!
— Кто же это? Гер асько-рябой? — продолжал Любомир.
— Герасько. И еще есть. А ты почем знаешь? Ваши писали? — в свою очередь полюбопытствовал крестьянин.
— Нет! Наши ничего о том не писали. Когда ехал со Львова до Самбора, там про бандитов и услышал, Сидел в углу вагона один, длинный такой, нос и левая бровь в синих точках, обожженный, так он заливался, аж захлебывался, — сколько, мол, народу в горы ушло. Одни-де бабы в селах карпатских остались. А сам оглядывается, глаза бегают. Схватил я его за грудки: чего, мол, ты брешешь, шкура, зачем людей лякаешь[6]? Может, и завелась какая нечисть, так ты чего радуешься?! И только я его отпустил, он сразу н другой вагон перешел, а может, совсем выскочил.
— То брешет он, Любомир, — веско заявил Лескив. — С ихней компании…
— Ну и задумался я, — продолжал Любомир, — кто ж из нашего села в их банду пойдет? Понимают же земляки, что Советская власть им жизнь человеческую принесла. После скотского-то нашего существования… И решил, что, кроме Гараськи-рябого да Мысь-ка Копылы, некому такими иудами быть.
— Правду кажешь… Только и кроме их еще один отыскався.
— Кто?
Но Лескив не ответил. Любомир пошел вперед. И не видел, как тоскливо посмотрел ему вслед старик: на розовую шелковую безрукавку, плотно обтягивающую спину парня, на бугристые мускулы, свидетельствовавшие о большой силе. Аккуратно подстриженные светлые волосы отливали на солнце.
Сокрушенно покачал головой Лескив, думая про себя: что же теперь будет? Узнает, что приключилось в их доме, и…
Любомир, между тем, достиг седловины перевала. Прямо из-под его ног узкой лентой бежала дорога. У Сухого потока она, еще больше стесненная молодой порослью леса, терялась в бесчисленных, поворотах.
Любомир вспомнил, как по этой самой дороге проходил он со стадом бычков, семнадцатилетним юношей в год начала Отечественной войны.
Любознательного паренька давно тянуло за горы, к далеким городам Бориславу, Дрогобычу, Самбору, Стрыю. И уже совсем за тридевять земель виделся ему Львов. Не верилось тогда, что он когда-нибудь покинет родное село Радинское, где на краю его стояла старая хата отца, с незапамятных времен крытая почерневшей ржаной соломой. Почти от дома начинался крутой подъем на гору Магуру, на склоне которой было полгектара отцовской земли. С такими же безлошадными бедняками, как и сам, отец сообща копил гроши на аренду двух кляч у сельского богача Копылы. Много нужно было перенести унижений, чтобы согласился радинский толстосум дать лошадей. Аренда была грабительской, да еще каждый просроченный день устного договора оплачивался вдвойне. К тому же на участке Задорожных пахать можно было только под гору. В дни пахоты Любомир с рассвета и до поздней ночи погонял лошадей, глядел, как изнемогавший отец вынужден впустую волочить плуг до верхнего гона.
Куда легче было пасти два десятка коров из хозяйства Копылы. Высоко в горах Любомир часами просиживал где-нибудь в тени, следя за стадом. Если же над вершинами нависали тучи, он забирался в небольшую, одному ему известную пещеру и, наблюдая за буйством короткого, но бурного карпатского ливня, насвистывал на самодельной сопилке «Коломыйку».