— А ведь этот Димитрий был творческой личностью, полной революционных идей! — воскликнула она одновременно и негодующе и восторженно.
Рядом с нашей матушкой сидела она… Она то ли интриговала, то ли кокетничала — невозможно было определить, что конкретно она в данный момент делала, — с дядей Алоисом, богатеньким холостяком. Было очевидно, что если бы кто-то когда-нибудь засомневался в том, что мы с тобой и в самом деле дети одной и той же матери и одного и того же отца, или если бы кто-то когда-нибудь стал бы думать, что тебя усыновили, забрав из какой-нибудь цыганской семьи, мне достаточно было бы вспомнить о дяде Алоисе, чтобы отвергнуть оба эти предположения. Вы ведь очень-очень друг на друга похожи — не только внешностью, но и манерой вести себя, особенно с женщинами. Вы оба ни о чем не переживали, пользовались успехом у прекрасного пола, слыли соблазнителями и ловеласами. И если бы судьба не распорядилась так, что ты, в отличие от дяди Алоиса, должен был обеспечить продолжение рода правителей маленького Великого Герцогства Брунштрихского, я готов был бы поспорить, что ты, как и Алоис, тоже стал бы «золотым» холостяком… Она, казалось, угодила в сети, которые расставил для нее своими любезностями герцог.
Посмотрев прямо перед собой, я увидел, что даже Надя, никогда не отличавшаяся особой словоохотливостью, вовсю болтала с Ричардом — возможно, потому, что уж он-то словоохотливостью отличался. Наши взгляды пересеклись над верхними краями чашечек с кофе. Красивые глаза Нади на несколько мгновений остановились на мне, а затем она потупила взгляд — что являлось вполне понятным мне проявлением свойственной ей стыдливости. Я ведь, сам того не осознавая, рассматривал ее — а точнее, смотрел на нее невидящим взглядом, предаваясь каким-то своим размышлениям, и это было более чем достаточной причиной для того, чтобы она сконфузилась. Мне иногда импонировало простодушие Нади и нравился ее уязвимый вид — она была похожа на хрупкую фарфоровую фигурку, которую очень легко можно сломать, если обращаться с ней без надлежащей осторожности. Мне даже нравился ее не ахти какой интеллект, ограничивающийся лишь тем, что может выработать у не очень умного от природы человека усерднейшее и весьма длительное обучение. Эта ее ограниченность делала ее еще более уязвимой, нуждающейся в защите и весьма подходящей для той роли, которая была уготована ей в жизни — роли покорной жены мужа, которого ей выбрали, и смиренной правительницы подданных, которых ей тоже подобрали. Женщина с более сильным характером могла стать настоящей проблемой, потому что ей могло вздуматься «бунтовать» или — еще того хуже — навязывать окружающим свое мнение. Поэтому, хотя мне и трудно было представить себя в роли супруга Нади, я был уверен, что, если бы мы с ней поженились, наш брак никогда бы не стал адом ни для кого из нас двоих. Для нее он не стал бы таковым потому, что ей воспитатели привили мысль, что она должна безропотно и даже с радостью подчиняться своей судьбе. Для меня он не стал бы адом потому, что у Нади, вдобавок к ее смирению, обходительности и немногословности, были еще огромные голубые глаза, светлые — почти белые — волосы и нежная розоватая кожа. Короче говоря, она была очень красивой женщиной, чьи чары, насколько я знал, не остались незамеченными тобой. По правде говоря, мое самолюбие тешил уже сам тот факт, что мне принадлежит такая ценность, какой у тебя нет. В общем, я был уверен, что я к Наде постепенно привяжусь. То, что, раз уж она не отличалась большим умом, мне приходилось выискивать в ней другие достоинства, меня не очень-то расстраивало. Если к этому добавить, что жениться на ней было моим долгом, все остальное уходило на второй план, потому что моей отличительной чертой являлось очень развитое чувство долга.
Именно это мое качество и упомянул два года назад император Австро-Венгрии Франц-Иосиф как главный аргумент в пользу того, что он выбрал меня — а не кого-нибудь другого — для выполнения одного деликатного задания. А еще он заявил, что полностью мне доверяет, потому что, как тебе известно, мы не только приходились друг другу родственниками, но я еще был его личным советником по вопросам внешней политики. Я прекрасно понимал, что задание, которое мне поручали, имело огромное значение для обеспечения безопасности Австрии и даже всей Европы. А еще я в полной мере осознавал, что союз с Россией был наиболее значимым среди всех дипломатических мер, которые могли предотвратить войну. Хотя, по моему убеждению, война была неизбежной, я считал, что необходимо запустить все возможные механизмы для того, чтобы попытаться предотвратить крупномасштабный конфликт, который затронет все страны и народы. Впрочем, в эту сумасшедшую эпоху, в которую нам доводится жить, весь мир, похоже, сходится во мнении относительно того, что война — не только единственный, но и наилучший выход из сложившейся напряженной ситуации. Австрия жаждала войны, планируя в результате нее укрепить свое влияние на Балканах и раздавить националистические движения. Россия видела в войне возможность восстановить свой национальный престиж, очень сильно пострадавший в результате недавнего поражения в противоборстве с Японией, и предотвратить надвигающуюся новою волну народного недовольства. Франция надеялась в ходе предстоящей войны отомстить за позорное поражение, которое она потерпела от Германии в 1871 году, и вернуть себе Эльзас и Лотарингию. Германия полагала, что война поможет ей, недавно созданной империи, укрепить свое влияние на международной арене, а особенно по отношению к Великобритании, тогда как Великобритания была уже готова поставить крест на splendid isolation[23] — своей политике отмежевания от тех событий, которые происходили на материковой части Европы, — поскольку ее господству на море и в колониях все больше и больше угрожала постепенно наглеющая Германия. И все эти мощные державы вовлекали в борьбу за свои интересы соседствующие с ними — и зависящие от них — державы поменьше.
23
Splendid isolation (блестящая изоляция) — внешнеполитическая доктрина, в соответствии с которой Великобритания избегала заключения долгосрочных союзов с другими державами, стремясь сохранить за собой полную свободу действий в политике установления и укрепления своего влияния в Европе. Осуществлялась на протяжении второй половины XIX века.