Разумеется, Мелвилл не мог совершенно сбросить со счетов каннибализм, неразвитость интеллекта и общественного сознания, примитивность быта, многомужество и многие другие негативные явления в жизни «счастливых» дикарей. Честное их описание, дополнив общую картину, могло, казалось бы, уничтожить ее идеальность. Но этого не случилось. Мелвилл заставил служить обличению пороков цивилизации даже темные стороны «варварства». Говоря о некоторых диких и даже зверских обычаях дикарей, он находит им параллели (часто весьма неожиданные) в жизни цивилизованного общества и сопоставляет их по условной шкале нравственных ценностей, и тогда получается, что людоедство — сравнительно безобидное занятие, если сравнить его с «дьявольским искусством, которое мы обнаруживаем в изобретении всевозможных смертоносных машин». Он напоминает о «карательных войнах», о нищете и разрушениях, следующих за ними по пятам, и приходит к выводу, что «самым свирепым животным на земле» является именно «белый цивилизованный человек».
Взаимоотношения «варварства» и «цивилизации» в книге Мелвилла далеко не всегда представлены на уровне отвлеченного сопоставления. Внимание писателя привлекают ситуации, где эти два общественных состояния вступают в прямое взаимодействие. С болью и негодованием повествует Мелвилл о деятельности цивилизаторов-миссионеров, купцов и солдат. Он говорит об искоренении язычества, которое оборачивается полным истреблением некоторых племен; о грабежах и убийствах, которые сопутствуют торговой деятельности белых цивилизаторов; о развращающем влиянии пороков цивилизации, низводящем дикаря до уровня животного. В этом столкновении «варварства» и «цивилизации» варвары всегда выступают в роли жертвы, а цивилизаторы — в качестве насильников, грабителей и убийц.
Мелвилл не видит исторической связи между варварством и цивилизацией. Для него это два разных мира, противостоящие друг другу во всех отношениях. Их противоположность определяется прежде всего самоощущением дикаря и цивилизованного человека: варвар счастлив, а цивилизованный человек — нет. Потребности дикаря и возможность их удовлетворения сбалансированы. В цивилизованном обществе этот баланс нарушен, и потребности развиваются опережающими темпами. На этом, собственно, построены все рассуждения писателя о перспективах цивилизаторства и христианизации языческих племен. Цивилизация, говорит он, «может культивировать ум дикаря», «возвысить его мысли», но станет ли он счастливее? Сегодня мы воспринимаем эту позицию Мел-вилла как некую логическую условность. Нас не может удовлетворить мысль, возглашающая: «пусть дикари останутся варварами; им так лучше». Но следует признать, что условность мелвилловской позиции, независимо от того, сознавал он ее или нет, органически сопрягается с общей условностью утопической картины жизни «счастливых дикарей», нарисованной писателем, и «работает» на главную задачу — высветить пороки буржуазной цивилизации.
Многие из проблем, поднятых писателем в «Тайпи», ныне сделались достоянием прошлого и имеют чисто исторический интерес. Тем не менее книга Мелвилла продолжает жить. Секрет ее долголетия имеет эстетическую природу и связан с особенностями авторского видения жизни и особым поэтическим даром ее воссоздания. Как и у большинства романтиков, художественный мир Мелвилла представляет собой сплав реальности и эмоционального ее восприятия. Во многих случаях эмоциональная стихия приобретает доминирующее значение, подменяет собой «факты жизни», и тогда читатель имеет дело уже не столько с описанием реалий бытия, сколько с поэзией лесов и долин, легкого, веселого труда тайпи, этих «детей природы», выросших среди вечного лета, вскормленных простыми плодами земли, наслаждающихся совершенной свободой от забот и тревог.
В «Тайпи» Мелвилл создал ряд неповторимых поэтических образов, среди которых пальма первенства бесспорно принадлежит прелестной Файавей — живому воплощению естественной человечности.
Эстетически картины жизни тайпи оказались более стойкими, чем приключения героя или инвективы против современной цивилизаций. Ради них мы читаем сегодня удивительную книгу Мелвилла и получаем наслаждение, как получали его первые читатели «Тайпи» более ста лет тому назад.
У морских историй — романов, повестей, рассказов — как специфического литературного жанра — две родины: Англия, издавна «владычица морей», и США, молодое государство, претендовавшее в XIX в., и весьма успешно, на эту роль и к концу столетия оттеснившее свою соперницу. У истоков литературной маринистики — Даниэль Дефо с его бессмертным «Робинзоном Крузо». И в американской литературе в момент ее формирования как национальной самостоятельной литературы в первой половине XIX в. рождается и занимает видное место «морской роман», первые образы которого дал Фенимор Купер («Лоцман», 1823; «Красный корсар», 1827; «Морская волшебница», 1830; перу его также принадлежит «История американского флота»). Морская тема получила широкое распространение в американской литературе (ее разрабатывали Натаниэль Эймс, Джозеф Харт, Уильям Леггет, Ричард Генри Дан-младший), к ней обращались и писатели, жизнь которых не была связана с флотом, — Вашингтон Ирвинг, включивший в «Книгу эскизов» (1819) этюд «Морское путешествие», или Эдгар Аллан По, в «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» (1838) совершающий воображаемое плавание на американском корабле из Южных морей в зловещее белое безмолвие невиданных антарктических широт. Однако непревзойденной вершины морской жанр достиг в прозе Германа Мелвилла (1819–1891).
119
В кн.: Мелвилл Г. Тайпи: повести [Сб.: «Тайпи» (пер. И.М. Бернштейн), «Билли Бадд, фор-марсовый матрос» (пер. И.Г. Гуровой)]. Послесл. Е. Нечепорука. Симферополь: Таврия, 1990. —333 с. [конкретно все послесловие: с. 327–335.]