Из-за этого я стал посещать заведения, куда ходят только христиане.
И однажды со мной произошел следующий эпизод.
Сидя в одиночестве за столиком возле сцены, на которой играл маленький женский оркестр, и рассматривая посетителей кабаре. я заметил, что за столиком в другом конце зала, прямо напротив меня, сидят двое молодых офицеров и дама. Невольно я стал наблюдать за ними и, хотя прекрасно понимал, что это нехорошо, ничего не мог с собой поделать. Я смотрел на них с легким презрением, потому что тогда (да и сейчас тоже) считал военных отбросами человечества. Не верил, что у них могут быть высокие идеалы и гуманные чувства, что среди них попадаются люди, которые понимают искусство, поэзию, литературу.
Вскоре я заметил, что один из офицеров тоже на меня смотрит. Его взгляд встревожил меня. Изо всех сил я старался отвести глаза. Какое мне до них дело? Даже их дама, насколько видно издали, очень симпатичная, голубоглазая блондинка, меня не интересует. Но все равно я украдкой посматривал на них, и вдруг офицеры переглянулись, и второй тоже повернулся ко мне.
А потом и дама посмотрела на меня через лорнет.
Я слышал немало историй, как сурово офицеры поступают со штатскими, если те осмеливаются обратить внимание на их дам. Вспомнились разные неприятности, которые из-за этого происходили. И, чтобы избежать инцидента в чужом городе, я постучал вилкой по бокалу, подзывая официанта.
Думаю: «Надо спасаться, и как можно быстрее».
И все равно не могу себя пересилить, опять смотрю на их столик. Вижу, офицеры о чем-то горячо спорят, один совсем разошелся. Чувствую, что из этой истории мне уже не выпутаться. Снова стучу по бокалу, чтобы поскорей расплатиться и сбежать.
А сам опять на них смотрю: интересно, они действительно обо мне говорят или нет.
Судя по всему, обо мне, причем ничего хорошего. И вот один офицер помоложе, на вид, кажется, человек незлой, встает и явно хочет направиться в мою сторону. Стучу по бокалу сильнее.
Подходит официант. Отсчитываю деньги и опять бросаю взгляд туда, на своих неприятелей. Может, теперь-то они убедятся, что я ничего дурного не замышлял.
А у них там, слышу, бурная дискуссия. Молодой все порывается встать, а второй офицер и дама его удерживают.
«Горячий парень!» — думаю.
Встаю из-за стола и вижу, что молодой офицер уже шагает ко мне, позвякивая саблей и шпорами.
В жизни этого момента не забуду! Я тогда почувствовал, что у меня волосы со страху седеют.
И вот он стоит передо мной.
— Майн герр…[128] — начинаю, и вдруг он говорит:
— Энтшульдиген зи, зинд зи нихьт герр…[129]
И называет мое имя.
У меня душа в пятки ушла. Он уже знает, как меня зовут! Лучше бы сказать, что он обознался, но, прежде чем я успеваю принять решение, у меня вырывается:
— Да…
Стою и жду, что сейчас начнутся большие неприятности. Вот она, катастрофа.
Но офицер ведет себя спокойно. Приветливо улыбается и спрашивает, можно ли пригласить меня к ним за столик. Офицер был бы рад представить меня даме…
Гм! К ним за столик… Даме представить… Он хочет посмеяться надо мной. Я чувствую себя оскорбленным, но вида не подаю, опять смотрю на даму, а она как раз на меня смотрит. Ее добрый взгляд меня немного успокоил. Немного, но не совсем.
Но тут офицер наконец-то все объяснил:
— Это ваша поклонница. Я перевел пару ваших стихотворений, и ей очень понравилось.
Это явь или сон? Невероятно! Значит, эти офицеры — евреи. И не просто евреи, а один из них еще читает и переводит еврейские стихи.
Я сел к ним за столик. Офицер представил меня своему товарищу и даме. Придя в себя, я спросил:
— Откуда вы меня знаете?
— О, я имел удовольствие слышать ваше выступление в Лемберге. Тогда я еще не был офицером.
Он достал из кармана листок бумаги и прочитал два моих стихотворения в переводе на немецкий. Голубоглазая дама была в восхищении.
Не скажу, что я пришел в восторг. Офицер выбрал не лучшие стихи, и переводы оказались так себе.
Но я не стал критиковать. Господи, разве можно критиковать офицера, даже если он твой брат?
Вот так, друзья, — закончил поэт, — мой идеал осуществился даже в большей степени, чем я представлял себе в детстве. Правда, это случилось в чужой стране. У нас, в смысле там, где я родился, эта история с офицерами закончилась бы совершенно иначе. А вы как считаете?