Когда Кацовский заявился в сторожку, дворник, щуплый, небритый мужичок, сидел за дощатым столом и хлебал деревянной ложкой какое-то варево прямо из горшка. Внезапно увидев хозяина, дворник чуть не поперхнулся, вскочил, вытер ладонью усы и растерянно пробормотал:
— Дзень добрый, паночек…
Но Кацовский даже не услышал. Ему не понравилось, что дворник сидит за столом в шапке, как еврей. Какой из такого защитник?
— А что это ты в шапке ешь? — спросил он строго.
— Пшепрашам[130], пане! — Испуганный дворник сорвал с головы шапку.
Тут Кацовский заметил, что дворник совсем зарос бородой, что тоже придавало ему некоторое сходство с евреем.
— Почему не бреешься?
— Бритва затупилась, — виновато ответил дворник.
Господин Кацовский подумал, что надо бы дать ему денег на бритье, но как это сделать? Все-таки он решился:
— Вот тебе гривенник, пойди побрейся.
Дворник схватил руку Кацовского и попытался ее поцеловать, но Кацовский не позволил. Протянул ему серебряную монету:
— И чтоб сегодня же!
— Будет сделано! — крикнул дворник.
Кацовский осмотрел сторожку. Так, а где тут иконы? Но на закопченной стене он увидел только одну.
«Совсем как в еврейском доме», — с досадой подумал Кацовский. Он уже начал сомневаться, что сможет найти тут защиту.
— Ты что, безбожник? — спросил он с укором. — Даже икон у тебя нет…
— Вот же икона висит! — указал дворник на старую доску.
— Ее и не видно. Выцвела совсем.
— Надо бы пару икон купить, да не на что… — вздохнул дворник.
— Ладно, дам тебе рубль, купишь.
На этот раз Кацовский не успел отнять руку, дворник изо всех сил вцепился в нее и покрыл поцелуями.
— Только смотри не пропей! — предупредил Кацовский.
— Боже упаси! — Дворник даже обиделся. — Сей же час пойду побреюсь и иконы куплю!
На другой день Кацовский опять пришел к дворни ку и очень обрадовался, увидев его выбритое, чисто гойское лицо. Но еще больше Кацовского обрадовали иконы, которыми теперь было увешано полстены.
— Ты все это на один рубль купил? — удивился Кацовский.
— Еще и гривенник остался шкалик пропустить, — виновато улыбнулся дворник и пояснил: — Нынче эти вещи дешевы…
Кацовский пропустил его объяснение мимо ушей. Он смотрел на стену и думал: «Вот теперь хорошо!» И вдруг, еще кое-что вспомнив, с улыбкой повернулся к дворнику:
— А что ж ты лампадку перед иконой не зажег? Все-таки ты, хе-хе, безбожник…
— Можно и лампадку зажечь, — удивился дворник, — хотя, паночек, на буднях оно без надобности… Это уж кто как хочет…
— Ничего, зажигай! — скомандовал Кацовский. — Каждый должен своей веры держаться.
— И то правда… — согласился дворник, с подозрением покосившись на Кацовского.
А тот смотрел на него со странной, непонятной улыбкой.
1905
Друг
Он был очень одинок. Кроме меня, друзей у него не было. Но и во мне он был не слишком уверен, я-то дружил не только с ним. Он ревновал, но ни разу не сказал о моих друзьях худого слова.
Иногда он говорил мне:
— Когда я умру, только вы будете меня помнить. А когда вы умрете, от меня и следа не останется. — Потом улыбался странной улыбкой, ненадолго замолкал и вдруг, пристально глядя мне в глаза, спрашивал: — Ведь это страшно, правда?
Впрочем, он сомневался, что даже я о нем не забуду, и часто дарил мне книги с надписью: «На вечную память».
Он всегда надписывал книги хорошими чернилами, и было заметно, что он с силой вдавливает перо.
Но ему и этого не хватало: кто знает, как долго просуществует книга?
На последние деньги он постоянно фотографировался в разных позах и дарил мне фотографии с той же надписью: «На вечную память».
Нередко он проверял меня.
— Где у тебя мои фотографии? — спрашивал он строго.
И когда я показывал, что все фотографии в полном порядке, он немного успокаивался и говорил:
— Береги их!
Как-то раз он вдруг спросил:
— Как ты думаешь, сколько живет дерево?
— Дерево? — переспросил я, удивленный таким вопросом. — Не знаю, я же не ботаник.
— Дуб, например? — И он как-то странно посмотрел на меня.
— Дуб? Дуб, наверно, тысячу лет может прожить, — сказал я наугад.
— Тысячу лет? — Мой друг оживился, его глаза заблестели. — Тогда…