Он всю молитву просидел в углу у восточной стены, рядом с раввином. И вот я вижу, как проповедник встает, подходит к ковчегу, целует полог, разглаживает длинную черную бороду, глубокими, черными глазами смотрит на народ и начинает…
А начинает он с цитаты из пророка Исаии. Непонятно только, зачем он стих переводит слово в слово. Все же и так знают. Потом немного из Талмуда процитировал, из «Бово камо», потом из Пятикнижия…
И вдруг слышу, он заговорил о том, что давно меня волнует, покоя не дает. Он говорит о процентах.
— «Им-кесеф талвэ эс-ами эс-геони имох…»[134] — гремит проповедник, и мне кажется, что синагога дрожит и сейчас обрушится. — «Если дашь денег в долг бедняку, не притесняй его!..»
«Где же он, где же ростовщик? Пусть послушает!» — радуюсь я всем сердцем, а сам ищу его глазами.
Вон он, стоит в другом углу у восточной стены, внимательно слушает и кивает.
«Ага! — думаю. — Вот и до тебя добрались! Погоди, сейчас проповедник тебе задаст, будешь знать!»
— А если возьмешь у него в залог одежду, — разносится по синагоге грозный голос проповедника, — возвратишь ее бедняку до захода солнца… Если ночью ему нечем будет прикрыть тело, он воззовет ко Мне, и Я услышу, потому что Я милосерден…[135]
«А ты евреев из домов выкидываешь, отбираешь и не отдаешь!» — хочу я крикнуть ростовщику.
Но проповедник взглядом пригвоздил меня к полу, и я не могу даже пошевелиться. Он громко, пламенно говорит о мерзости ростовщичества и о наказании за него на том свете, описывает адские муки, а я во все глаза смотрю на своего Арона-Хаима, наблюдаю за ним и дивлюсь, что он слушает, как все остальные: так же напряженно ловит каждое слово, так же вздыхает, но не более того. Неужели ему не страшно?
Проповедник закончил. Народ шумит. Каждый хочет выказать восхищение, но это мне не интересно. Я подбираюсь поближе к ростовщику посмотреть, как он там, жив ли еще.
Вот он стоит, обсуждает с другими прихожанами проповедь. Я пытаюсь рассмотреть у него в глазах хоть какое-то изменение, раскаяние, тревогу ничего не замечаю. Я поражен.
«Как же так?! — хочется крикнуть на всю синагогу. — Что это? Почему? Такая проповедь, а он спокоен?»
Это выше моего понимания. Я подхожу еще ближе и вижу, как он с улыбочкой обращается к старому Бере Пешесу:
— Что ни слово, то золото! Великолепно! Я огромное удовольствие получил.
Значит, проповедник не наставил его на путь истинный. Ростовщик сделал вид, что проповедь его не касается. Я чуть не задохнулся от гнева.
Потом я еще долго думал, как наказать ростовщика, но управы на него так и не нашлось.
1901
Старый рабочий
Войтек повздорил со своим хозяином, владельцем большой типографии.
— Эх, зря! — ругал себя Войтек целый день. — Кто меня за язык тянул? Двадцать пять лет на него отработал, верен был как собака. До седых волос дожил, а теперь иди ищи себе другого хозяина.
Все валится из рук, а машинист, долговязый немец с лихо закрученными вверх усами, злится:
— Ты, Войтек, пьян сегодня, что ли?
От обиды, что о нем так плохо подумали, Войтек опять забывает, кто тут главный, и сердито ворчит:
— Еще неизвестно, кто из нас пьян, я или герр машинист…
— Перечить мне будешь? — взрывается немец. — Хорошо! Хорошо!
Услышав это «хорошо-хорошо», Войтек холодеет от ужаса. Он знает, что с таким же «хорошо-хорошо» год назад из типографии уволили другого рабочего, Стаха, и он до сих пор работы не нашел. Войтек видел его неделю назад. Стах все время болтается у моста с босяками и пьяницами.
Войтек прячет поглубже гордость, еще оставшуюся после двадцати пяти лет работы в типографии, и говорит жалобным голосом:
— Не понимаю, почему герр машинист сердится. Я же водки в рот не беру.
Но выходит только хуже. Машинист свирепо смотрит на Войтека и рявкает:
— Ты заткнешься, голодранец, или нет?!
«Все пропало!» — думает Войтек, подкладывая бумагу в печатный станок.
— Какую бумагу кладешь, голодранец? — опять орет машинист.
«Пришла беда — отворяй ворота». У Войтека совсем руки опускаются.
Войтек приходит домой совершенно измученный, и физически, и морально, падает на топчан, который служит ему и жене постелью, и тупо смотрит в потолок.
— Есть будешь? — спрашивает жена, раньше срока постаревшая баба с потухшим взглядом и высохшей грудью.
Войтек не отвечает.
— Что с тобой? — Она обеспокоенно и преданно смотрит на мужа.
Войтек по-прежнему молчит.
134
Если дашь денег взаймы бедняку из народа Моего… (