Войтек совсем приободрился, он уверен: все получится наилучшим образом.
Однако фантазия недолго рисовала ему эту картину. Ходя туда-сюда перед типографией, на которую он бросал влюбленные взгляды, Войтек постепенно начал видеть голую действительность, голодную и одинокую, и ему опять стало страшно.
— Чушь! — ворчал он. — Не могу я просто так взять и уйти. Не могу! Двадцать пять лет отработать и ни с того ни с сего уволиться… Нет, ни за что!
Надо все исправить, вернуть назад. Он войдет и скажет: «Вы не можете меня выгнать… Вы же меня убьете… Я же двадцать пять лет при вас… Кто меня возьмет, старого, больного?»
«Нет!» — спохватился Войтек. Боже упаси такое сказать! Совсем он не старый. Ему всего шестьдесят, а его отец до семидесяти пяти работал. И не больной… Почему это он больной? Бывает, иногда шея болит, но зачем хозяину об этом знать? Что он, Войтеку отец родной, чтобы Войтек ему жаловался?
Но он уже не может отделаться от мысли, что шея в последнее время и правда частенько побаливает.
«А ведь нечестно с моей стороны это скрывать, — думает Войтек. — Рабочий должен быть здоров, особенно на такой работе, как у меня. Кипы бумаги и ящики носить сила нужна, а у меня ее уже не осталось. Да, не осталось! Такие вещи скрывать нельзя. Хуже вора буду, если не расскажу. Пусть знает правду! Захочет — оставит меня, нет — нет! Сам виноват, нельзя на хозяина набрасываться».
И он решает, что сейчас подойдет к хозяину и выложит ему всю правду. Пусть тот знает, с кем имеет дело.
Тут он увидел, что из типографии выходят другие рабочие.
— Доброе утро! — Войтек почтительно поклонился. — Уже обед?
— А ты что, не отсюда? — удивленно спросил один, даже не поздоровавшись.
— Я… — Войтек замялся. — Я, братья, увольняюсь… Хи-хи-хи! Пора, шестьдесят лет все-таки.
— Что, спекся? — усмехнулся рабочий. — Плохи твои дела.
— С чего это я спекся? Просто так вышло, на все Божья воля. До свидания, ребята. Сейчас пойду, с хозяином попрощаюсь. Двадцать пять лет прослужил… Я к нему ничего не имею. Мне еще за два дня полагается. Это мелочь, ничего, заплатит. Двадцать пять лет платил, заплатит и за два дня…
Войтек глупо хихикнул. Молодой рабочий хотел что-то сказать, но второй, постарше, перебил:
— Ладно, пошли, хватит лясы точить!
— Идите, идите, братишки, — улыбнулся Войтек. — Даст бог, еще встретимся. Еще увидимся когда-нибудь…
Но он сам не верил своим словам. Войтек чувствовал, как далек он теперь от этих молодых парней, которые уходят быстрым шагом, оставив его одного.
— Дай им Бог удачи! Я к ним ничего не имею, — тихо сказал Войтек и побрел к хозяину за расчетом.
1909
Фотография
— Вот вы говорите — искусство… — Хозяин, интеллигент с еврейским лицом, грустно и в то же время иронично улыбнулся гостям — художникам и литераторам. — Мне неловко в этом признаться, но искусство до сих пор остается для меня чем-то непонятным. Я обожаю картины, барельефы, статуи, но отказываюсь о них рассуждать. Есть у меня друг, писатель, он считает себя большим знатоком, ходит на все выставки, каждую картину рассматривает как специалист: издали, вблизи, еще пальцы трубочкой сложит и посмотрит, как через подзорную трубу, а потом начинает рассуждать о свете и тени, нюансах, оттенках, линиях. Нужна немалая смелость, чтобы такие слова при настоящих художниках произносить, но мой приятель не боится, я ему даже завидую, а ведь он в живописи не больше моего понимает.
Да и где я мог стать знатоком изобразительного искусства? Родом я, как и все мы, из маленького местечка. В доме у нас всегда было чисто, но обстановка — проще некуда. Голые стены, только на одной висела птица, которую моя сестра сама вышила синей, красной и желтой ниткой, а глаза — черной. Выглядела эта птица как неведомый зверь с рыбьим хвостом. Была, правда, еще картинка на восточной стене[136], тоже с двумя какими-то животными, но она очень высоко висела, под самым потолком. Мы, дети, могли бы ее рассмотреть, только если на стол забраться, что было строго-настрого запрещено. Но мы сходились на том, что это леопарды.
Остается еще «Пасхальная агода», где были нарисованы четыре брата: мудрец, злодей, простак и тот, который не умеет задавать вопросы. Но у них даже лиц было не разглядеть. Во-первых, типографская краска смазалась, во-вторых, их потом еще бог знает сколько раз вином заливали. Сейчас такую «живопись» можно было бы отнести к футуризму.
Вы спросите: а как же мамин Тайч-Хумеш? Там всегда есть картинки, которые очень нравятся детям. Но мама берегла свой Тайч-Хумеш как зеницу ока и всю неделю хранила его под замком вместе с украшениями. Только в субботу или праздник, надевая жемчужное ожерелье и серьги, она доставала Тайч-Хумеш, но даже из рук его не выпускала. Мы к нему и притронуться не могли.
136
На восточной стене, к которой стоят лицом во время молитвы, для украшения нередко вешали какую-либо картинку.