— Святой человек! — Я был так восхищен, что чуть не бросился в ноги этой идеальной женщине.
— Тоже мне, святой! — покачала она головой. — Перед людьми стыдно. Думаете, это хорошо — быть профессионалом? Он себя преступником чувствует, да и я тоже. Люди за деньги работают, а он просто так. В огонь и воду готов за рабочее движение! Но нас-то с ребенком куда девать? А я пойти работать не могу. Вот нас совесть и мучает.
Молодой человек закончил рассказ и посмотрел на слушателей, будто чего-то от них ожидая.
Но они молчали. История, рассказанная в нью-йоркском кафе, очаровала их, как старинная легенда.
Первым очнулся товарищ Липман:
— Да, попадались раньше наивные люди. — Широко улыбнулся и добавил: — Когда-то я и сам был таким.
И, прихватив чемоданчик, отправился агитировать рабочих за социализм.
1915
Националист и американка
Беркин — националист, и все еврейское для него мило и дорого. Лучшая на свете улица — Гестер-стрит[141], самый прекрасный, зеленый и цветущий парк — Гестер-парк. Ну а еврейская кухня, еврейское искусство — это само собой, тут и говорить не о чем. Гои, повторял Беркин, даже готовить не научились, к тому же у них ума нет: в любое блюдо траву пихают. А это доказывает, приходил он к заключению, что они до сих пор не вышли из скотского состояния… Что касается пения, то тут тем более все ясно: это исключительно еврейское занятие. Еврей поет, а гой орет.
Беркин состоял в национальном клубе. Все члены клуба носили значок с национальным символом, идущим от самого царя Давида. Царем Давидом клуб весьма гордился, но больше всех им гордился Беркин. Даже считал себя его отпрыском, уверял, что он царского рода. Так его дядя, который в Европе живет, записал в своем очень старом молитвеннике.
Поэтому нетрудно догадаться, сколь велика была досада Беркина, когда он, пламенный еврей, влюбился в американизированную девушку, которая о еврействе никакого представления не имела, хоть и родилась в «иудейской» семье.
Но Беркин утешил себя, что вернет девушку к еврейскому народу и его традициям, постепенно воспитает в ней здоровый национализм.
Первым делом он поменял ей имя. Ее звали Леонора, а он переименовал ее в Лею. Леоноре это не слишком понравилось. «It is very funny!»[142] — скривила она хорошенькие розовые губки. Но Беркин нашел выход. В глаза он называл ее Леонорой, а за глаза говорил: «Моя Лея, дай ей Бог здоровья».
Разобравшись с именем, он перешел к еврейской кухне.
— Леонора, мы сегодня в еврейский ресторан идем!
— Наверно, это будет забавно, — заинтересовалась красавица Леонора.
— Что значит «забавно»? — чуть было не обиделся Беркин. — Наоборот, это очень серьезно. Даже антисемиты признают, что в еврейской кухне немало отменных блюд.
И, не на шутку волнуясь, он повел ее в еврейский ресторан.
Едва они вошли, к ним подскочили все три официанта и наперебой стали звать каждый за свой столик. Леонора шепнула Беркину, что «it is very funny», но он возразил, что в хорошем ресторане так и должно быть: все официанты стараются угодить посетителям.
Они сели за столик в углу, Беркин открыл меню и засветился от гордости: исконная еврейская кухня! Леонора, то есть Лея, дай ей Бог здоровья, теперь наверняка станет настоящей дочерью еврейского народа. Пусть только пару ложек супу съест…
Но Лея, то есть Леонора, не выдержала экзамена. Суп, как и положено, был очень острый, с перцем и другими пряностями. Проглотив одну ложку, она поморщилась, закашлялась и мило улыбнулась:
— It is very funny!
Беркин не растерялся и предложил ей попробовать другое блюдо, но она хлопнула его по руке:
— Come![143]
Беркин огорчился, но подумал, что для его Леоноры еще не все потеряно. Он покажет ей другие еврейские ценности и в конце концов вернет ее к ее народу, вере и традициям.
И однажды вечером он пригласил ее в еврейский театр.
— Еврейское искусство, — агитировал Беркин по дороге, — пока еще немного примитивное, но очень своеобразное, оригинальное. Наши драматурги, — настраивал он Леонору на нужный лад, — люди из народа, простые, не слишком образованные, но зато их пьесы — естественные, не приукрашенные, будто созданные самой природой.
Леонора, или Лея, дай ей Бог здоровья, как Беркин величал ее за глаза, явно заинтересовалась. Ей стало любопытно: пожалуй, на это и правда стоит посмотреть.
Поднялся занавес. На сцене стоял «народ»; молодые евреи с приклеенными бородами, женщины средних лет, старики и старухи.
141
Нью-йоркская улица, в начале XX в. населенная преимущественно еврейскими иммигрантами, в шутку называвшими ее Эстер-стрит.