— Кто это? — наивно спросила Леонора, с удивлением глядя на сцену.
— Хор, — объяснил Беркин. — А еще будет балет, восточные танцы. Это историческая постановка.
— А где же певицы и танцовщицы? — еще наивнее спросила Леонора.
— Что значит «где»? — пожал плечами Беркин. — Разве не видишь? Вон женщины на сцене. Они и будут танцевать.
— It is very funny indeed![144], — засмеялась Леонора. — Чтобы такие женщины танцевали! Нелегко им придется. Poor women![145] — посочувствовала она престарелым танцовщицам.
— Ты просто не понимаешь! — вышел из себя Беркин. — У каждого народа свои традиции. Мы, евреи, — «рахмоним бней рахмоним»[146]. По-английски это «Sentimentalists, the sons of sentimentalists», — объяснил он. — И если хористки чуть хрипловаты, а танцовщицы чуть полноваты, им все равно не отказывают. Традиция у нас такая!
— Прекрасная традиция! — Леонора была тронута. — Она очень мне нравится. Но прошу тебя, милый, давай уйдем после первого акта. Мне что-то нездоровится.
Когда закончился первый акт и они вышли из театра, Беркин понял, что воспитание Леоноры началось неудачно. Нужно было начинать не с еврейской кухни и театра, а с религии. Лучше бы он привел ее в синагогу. Там бы Леонора сразу увидела, что за народ евреи.
Но было как раз время праздников, и во все синагоги пускали только по билетам. И Беркин отложил поход в синагогу на потом.
А пока они с Леонорой, то есть Леей, дай ей Бог здоровья, отправились гулять на Бродвей, где горят тысячи огней, и кажется, что тут всегда веселый, нескончаемый праздник.
1914
Опытная невеста
Кэйди пришла из мастерской веселая и счастливая. Сегодня среда, значит, ее «бой», с которым Кэйди встречается уже несколько недель, сегодня сделает ей предложение, у них будет помолвка.
Кэйди всего двадцать лет. Мать, женщина за сорок, родом из маленького местечка в Литве, не понимает, как ее Кэйди умудрилась так быстро найти жениха. Она с нежностью смотрит на дочь и незаметно улыбается, пытаясь скрыть свою радость.
— Ты только смотри, разберись как следует, что он за человек! — Мать считает необходимым предостеречь, хотя и так уверена, что Кэйди не позволит себя провести.
Кэйди обижается, что мать, старомодная женщина, вмешивается в ее личные дела. Но у Кэйди покладистый характер, и она мягко говорит:
— Не волнуйся, мама, я про своего Гарри все знаю. В Америке не обманывают, это тебе не Европа.
Мать задумывается. В голове проносятся картины минувшего, и она отвечает:
— И то верно. Все-таки Америка — хорошая страна…
А тем временем быстро накрывает на стол: Кэйди проголодалась и к тому же спешит. А потом смотрит, как дочка ест, и пододвигает ей тарелку за тарелкой.
Кэйди в превосходном настроении. Она смотрит на мамино постаревшее лицо и вдруг замечает в черных волосах седые пряди. Кэйди растрогана. Ей хочется поговорить с мамой, пробудить в ней воспоминания о далеких временах, когда она, мама, была молоденькой девушкой, и Кэйди спрашивает:
— Мам, а сколько тебе было, когда твой «бой» тебе предложение сделал?
Мать улыбается наивному вопросу, но он пробуждает в ее сердце давно уснувшие чувства. Ее лицо розовеет, глаза вспыхивают. Кэйди понимает, что мама хочет рассказать что-то интересное, и ждет затаив дыхание.
— Ешь, ешь, — говорит мать, увидев, что Кэйди отложила вилку. — Можно же есть и слушать.
Кэйди возвращается к еде, а мать начинает рассказ:
— Говоришь, «бой»… Смешно. У нас в местечке и слова-то такого не знали, парней так и называли парнями. Хотя какая разница? Женихи — этот товар из другого города надо было привозить, как и остальные товары, которых у нас не хватало: свечи, пшеничную муку, рыбу… Когда девушке исполнялось восемнадцать, начинали ей жениха подыскивать. Я высокая была, рослая, выглядела старше своих лет, и мама боялась, что эдак я могу и в девках остаться, поэтому меня с семнадцати стали сватать.
Само собой, у нас в местечке тоже парни были, да все не те: сами неподходящие и из слишком простых семей. Вот и пришлось на телеге из других мест везти.
Мой первый жених у нас в доме пятнадцать минут провел, я его и разглядеть не успела. Сватовство сразу же из-за приданого расстроилось. Он слишком много захотел, а мой отец небогат был, не мог столько заплатить. Ну, женишок разозлился и уехал. Я обрадовалась — пронесла нелегкая. Поначалу я ужасно мучилась: сидишь с женихом и его родителями, а самой слова сказать нельзя, девушке в такие дела вмешиваться не позволялось. Со вторым женихом тоже не заладилось. Поторговались, сошлись на двухстах рублях, но он еще потребовал, чтобы тесть его три года после свадьбы содержал. Отец испугался: три года! Помню, как он кричал: «Что же мне, семью из четырех человек кормить?!» Он прикинул, что у нас за три года двое детей родится. Я поняла, что он имеет в виду, и чуть со стыда не сгорела. Перепугалась: а вдруг поймут, что я поняла…