Керосиновая лампа была такая маленькая, что едва освещала стол, на котором стояла, но Зорах еще больше прикручивал фитиль. Динка возилась в углу, собираясь подавать ужин.
— Зорах! — сердилась она. — Прибавь света, мне ничего не видно!
— Керосин опять подорожал…
— Тогда принеси сюда лампу! Ничего не видно, — повторяла Динка.
Одной рукой Зорах брал лампу, другой прикрывал слабый огонек, чтобы случайно не задуть, и светил жене.
Увидев приготовленные яства, Зорах тут же выходил из себя:
— И зачем это надо?! Сколько сейчас огурцы стоят…
Динка успокаивала его, что купила десяток огурчиков за четыре гроша. Девять с половиной она засолит, а пол-огурчика они сейчас съедят с капелькой сметаны.
Услышав слово «сметана», Зорах чуть не роняет лампу.
— Еще и сметана! В среду, на буднях!
Он клянется, что сметаны даже пробовать не будет.
Динке приходится растолковывать, что сметана ей ну совсем ничегошеньки не стоила. За три недели скопились картофельные очистки, на них Динка выменяла у молочницы Леи кварту молока, поставила его в погреб, и получилось сверху немножко сметаны, а внизу простокваша.
— Дай мне тогда простокваши. — Зорах идет на компромисс, радуясь, что ему не придется есть такую дорогую пищу, как сметана.
Но жена, которая хочет, чтобы Зорах хоть чуть-чуть поправился (совсем же худой!), и знает, что отведать сметаны этот упрямец все равно ни за что не согласится, предлагает другой компромисс:
— Я сметану с простоквашей перемешаю. Хоть каплю неснятой простокваши можешь себе позволить, дурак ты старый…
Она уже начинает злиться, что он такой жадный.
В конце концов Зорах соглашается, но все равно это дорого, и он недовольно ворчит:
— Огурцы со сметаной… Казачина!
А Динка рада. Она уже видит, что муж все-таки поест, и, счастливая, подает на стол, а Зорах идет в неосвещенный угол мыть руки.
Поев, Зорах во весь голос благословляет Всевышнего. Динка, которая благодаря многолетней практике выучила благословение наизусть, тихо повторяет за мужем каждое слово. Когда он произносит «Ѓу йеворейх ойси веэс ишти»[5], она говорит то же самое, но Зорах не хочет ее поправлять. Хоть он не бог весть какой ученый, он знает, что она, женщина, должна говорить «веэс бали»[6], но старик лишь едва заметно улыбается, что бывает с ним очень редко, и благословляет дальше, снова приняв серьезный вид.
Когда Динка ложится в кровать, что зимой, что летом застеленную толстой периной, Зорах еще сидит над книгой на ивре-тайч. Иногда это «Кав ѓайошер»[7], иногда «Менойрас ѓамоойр»[8]. На сердце становится тяжело, перед глазами встают картины ада, но в глубине души Зорах чувствует, что муки на том свете ему не грозят. Он не праведник, но, конечно, и не злодей. В отличие от настоящих грешников, он никогда не ценил материального мира.
Когда старуха уже спит, Зорах выдвигает средний ящик комода, где хранятся ценные бумаги, и внимательно их просматривает.
Он не может прочитать, что в них написано, но по виду каждой бумажки знает, сколько она стоит. Всего их шесть. Самая большая — вексель на четыреста рублей, средняя — на двести, остальные — на меньшие суммы, самая маленькая — на пятьдесят. Это все его состояние. Деньги лежат у торговца Грейнема.
— Вот это надежно, надежней не придумаешь, — тихо говорит Зорах, ощупывает каждую бумагу и прячет обратно.
Однажды, когда старый Зорах уже собирался ложиться спать, снял сначала правый сапог, как положено по Закону, и начал снимать левый, вдруг раздался звон монастырских колоколов. Зорах снова обулся и вышел на улицу.
Вдали поднимался толстый столб дыма, подсвеченный пламенем.
Вскоре улица ожила: «Евреи, пожар!..»
— Это где примерно?.. — Зорах испуганно схватил за рукав сапожника Лейбу из добровольной пожарной команды.
Но в такую минуту Лейба посчитал ниже своего достоинства вступать в беседу со старым Зорахом…
Зорах метался по улице, пытаясь выяснить, что случилось.
— Да не бойтесь, это далеко, — успокоил кто-то.
— Где? У кого?
— Говорят, вроде у торговца Грейнема.
— Как это «вроде»? — растерялся Зорах.
— Не знаю… Мало ли что люди болтают… Большое дело, есть о чем тревожиться…
Зорах, еле переставляя ноги, двинулся туда, где горело. Когда пришел, пылало вовсю, спасать уже было нечего… Еще издали Зорах увидел Грейнема: толстый живот, благородное, красивое лицо, на плечи полушубок накинул, чтобы не простыть. Грейнем стоял, глубоко задумавшись.
7
«Кав ѓайошер» («Истинная мера») — дидактическое сочинение Цви-Ѓирша Койдановера (первое издание — 1705 г.), написанное автором на двух языках, древнееврейском и идише, и очень популярное до начала XX в.
8
«Менойрас ѓамоойр» («Горящий светильник») — сочинение рабби Ицхака Абоѓава Первого (XIV в., Испания).