«Сердце не обманешь, неспроста оно мне говорило!» — подумала Хьена, вспомнив, сколько слез она пролила над судьбой несчастной Лии.
Теперь Лейба совсем ее возненавидит (прямо как праведник Иаков!), еще больше будет ворчать на нее, еще чаще над ней смеяться: «Ишь ты, какая фифа нашлась!» И кто знает, может, так и будет ее звать: «Эй, ты, слепая!»
Хьена вздрогнула от этой мысли. Постаралась ее прогнать, напрягла зрение, чтобы как следует перебрать оставшийся горох.
«Еще темновато, вот и не вижу ничего», — успокаивала она себя.
Но, посмотрев в окно, увидела, что на улице уже совсем рассвело.
Через час встала вся семья. Старшая дочь Ентл, девушка лет шестнадцати, проворно оделась и бросилась помогать матери. Хьена растапливала печь.
— Мама, а мне что делать? — спросила Ентл.
Хьена внимательно посмотрела по сторонам, будто собираясь поведать какой-то секрет, и, убедившись, что Лейба уже ушел, тихим, слабым, как после болезни, голосом ответила:
— Золотце, просмотри горох.
— А ты его еще не перебрала?
— Перебрать-то перебрала, да мало ли что, вдруг несколько червивых не заметила. Зрение, доченька, совсем отказывает. Вдруг, не дай бог, трефного наедимся. Червивый горох ведь трефной, хуже свинины…
Сев за стол, Ентл стала по новой перебирать горох.
— Вот червивая, — то и дело говорила она как будто с радостью. — А вот еще! Ой, мама, сколько ж ты червивых пропустила! Как же ты так?
Хьене будто тупой нож в сердце всадили.
— Совсем ничего не вижу, — объяснила она дочери.
Ентл испуганно вытаращила глаза, не зная, что на это ответить.
— Теперь твой отец со мной разведется, — добавила Хьена с притворной улыбкой.
— Мама, ты что?! — всхлипнула дочь.
— Глупенькая, думаешь, так не бывает? — Сама не понимая зачем, Хьена пугала свое дитя. — Он еще молодой, а я уже старая, слепая…
— Мама, хватит, перестань! — сердито выкрикнула Ентл, еле сдерживая слезы.
С каждой неделей зрение Хьены становилось все слабее, а страх все сильнее. Ей казалось, что Лейба совсем к ней охладел: поест и, даже не посмотрев на нее, уходит на рынок.
Дома было несладко, а в синагоге по субботам и того хуже. Каждодневные молитвы Хьена помнила наизусть, но когда приходилось читать по молитвеннику субботние, а тем более с благословениями на новолуние, она с завистью смотрела на своих ровесниц, которые сидели с книжками в руках, что твои царицы, читали и лили слезы в свое удовольствие. Она подносила «Тхинес»[41] к самым глазам, стараясь не плакать (хотя какой смысл в молитве без слез, это же как свадьба без музыкантов!), но это не помогало: буквы мешались друг с другом, и Хьена почти не различала слов, кроме тех, что напечатаны крупным шрифтом, в начале абзацев после слов «Властелин мира». Но это на святом языке. Да, молиться на нем — великая заповедь, и воздаяние на том свете за нее больше, но для Хьены эти слова чужие, она их не понимает. Ее слова, милые, родные, проникающие в самое сердце, набраны мелкими, как жемчужинки, буковками, и эти буковки больше не хотят ей служить, как будто они за что-то рассердились на нее и, как только она пытается их «сказать», подпрыгивают и прячутся под черной занавесью.
— Чем же я перед Тобой провинилась, Властелин мира, — тихо плачет Хьена в синагоге, — что Ты так рано меня наказал, Отец небесный?..
Она лишилась даже единственного утешения, единственной радости, которую по субботам доставляло ей чтение Тайч-Хумеша. Она просиживала над книгой так же долго, как раньше, чтобы Лейба не заподозрил, что она не читает. Но если раньше она одновременно читала и плакала, то теперь только плакала над своей несчастной судьбой, и Лейба, задремавший после чолнта, просыпался и ворчал:
— Чего это моя «праведница» так разохалась?
А Хьене слышалось: «Старуха!» — и она затихала.
Однажды в синагоге Хьена рассказала о своем «изъяне» супруге раввина, раньше срока постаревшей женщине с морщинистым лицом и добрыми черными глазами, кротко и печально, с какой-то неземной тоской смотревшими через стекла очков, которые она надевала, когда молилась.
— Ребецн[42], что мне делать? — спросила Хьена, когда из ковчега доставали свиток Торы. — Совсем читать не могу.
— Ничего страшного, дочь моя, — успокоила ее жена раввина. — Купи очки, как у меня.
Хьена вздрогнула.
— Они всего злотый стоят, зато прекрасно видеть будешь, — продолжила женщина, заметив ее замешательство.
41
«Тхинес» («Мольбы») — молитвенник на идише, составленный для женщин, поскольку они обычно не умели читать на древне-еврейском языке.