1902
Ксендз
Всякий раз после дневной молитвы, когда суббота уже собиралась в путь, а евреи выходили на улицу, словно желая ее проводить, в местечке начинали звонить колокола двух соборов, русского и польского, предвещая завтрашний христианский праздник.
Этот звон напоминал евреям о воскресном базаре, и некоторые, будто звездочеты, подняв глаза к небу, пророчествовали, какая завтра будет погода и большой базар предстоит или нет.
А базар нужен евреям как воздух, он дает пропитание всему местечку. Не только лавочникам и маклерам, но даже портным, сапожникам и прочим ремесленникам без него не обойтись. А где еще еврею заработать на жизнь?
И базар обычно бывал большой. Только в дождливые и морозные дни мужики не приезжали из дальних деревень, и евреям оставалось довольствоваться малым и надеяться на будущую неделю.
Правда, до двенадцати часов лавки и шинки должны быть закрыты. «Молитва в соборе идет, — объяснял своим подопечным знакомый сотский. — Нельзя!» Ну да ведь большой беды не будет, если лавочник или шинкарь до двенадцати выручит пару грошей. А сотский, хоть и набожный христианин, трубку курил и выпить любил, так что из-за этих двух слабостей грешил против веры и смотрел сквозь пальцы, если еврей во время христианской молитвы получал небольшой доход.
На что не пойдешь ради пачки махорки и стаканчика водки?
И местечковые евреи были довольны и своим сотским, и воскресеньями и благодарили Бога, что Он создал множество народов, и православных, и католиков, у которых разные церкви, и что они приезжают молиться, и нужные вещи покупать, и водку пить.
Однажды в субботу после дневной молитвы, когда евреи стояли на улице, а некоторые, будто звездочеты, смотрели на небо, пытаясь понять, будет ли завтра хорошая погода, и даже не сомневались, что будет, и довольно потирали руки, и благоговейно вздыхали, закатывая глаза, как вдруг один — лавочник по имени Хаим — сказал со смешком:
— А ведь польский собор не звонит. Ей-богу, не звонит!
— С чего бы это ему не звонить? — спросил другой лавочник.
Евреи, все, кто стоял на улице, напрягли слух, и вскоре кто-то подтвердил:
— Да, русский звонит, а польский нет.
И верно, слышался только гордый звон колоколов православного собора, словно он радовался, что его русское «бим-бом» не мешается с польским, потому как соборы не очень-то друг друга любили.
— Что-то тут нечисто, — заметил один в толпе, которая все еще смотрела на небо и радовалась, что завтра будет хороший день. — Схожу-ка я к собору, разузнаю, что случилось.
— А зачем? Вон Онуфрий идет, он католик, у него и спросим.
Мимо и правда шагал Онуфрий, высокий, седоусый поляк.
— Добрый вечер! — окликнул его тот, что вызвался пойти к собору.
— Только глупости какой не скажи! — предупредили его евреи. — Сам знаешь, поляки — люди с гонором…
— Можете на меня положиться, — гордо ответил тот и опять обратился к Онуфрию: — Куда это пан идет? В собор, наверно?
Онуфрий вздохнул и с отчаянием махнул рукой.
Его настроение тут же передалось толпе. Все дружно вздохнули и замерли, ожидая объяснений.
— Нет больше собора… И ксендза нет… — печально протянул Онуфрий.
— Что? Что? — Евреев будто громом поразило.
— Сегодня ночью ксендза забрали, а собор опечатали, — сказал Онуфрий убитым голосом.
— За что?! Почему?! — закричали евреи, перебивая друг друга.
— А потому, что притесняют нас, — ответил поляк. — Ксендз на нашем языке молитву вел, а кто-то донес…
— Ай-ай-ай! — посочувствовали евреи, не зная, чем его утешить.
Онуфрий удалился, опустив голову, а евреи молча стояли и чесали в затылке.
— А знаете, — вдруг заметил кто-то, — ведь нам ксендз нужнее, чем им.
— Как это?
— А так, что теперь по воскресеньям большого базара не будет. Католики куда-нибудь в другое место поедут…
— Так и есть, не будь я еврей, — поддакнул один, но сразу прикусил язык.
— Плохо дело, — согласился второй.
— Пиши пропало, — добавил третий. — Кто ж знал, что он такой дурак, что молится на языке, который законом запрещен?
— А знаете что! — вдруг воскликнул кто-то, кажется, даже с радостью. — Как ни странно, нам ведь лучше, чем им. Мы-то хоть молиться можем как хотим…
— Ну-ну, — с досадой возразил другой. — Посмотрим, как ты завтра запоешь, когда католики на базар не приедут, а ты без гроша останешься.
— Да, тут ты прав!
Как раз тогда в общине произошел раздор. В местечке было немного миснагидов[60], и они захотели еще одного раввина, литовского. В синагоге даже до драк доходило! Но случай с ксендзом так поразил евреев, что они забыли, кто миснагид, кто хасид.
60
Миснагиды — приверженцы ортодоксального иудаизма, в противоположность хасидизму. Миснагидами были преимущественно литваки — литовские и белорусские евреи.