Иногда он думал, не выучить ли еще пару проповедей. Во-первых, за несколько лет он обошел все местечки и прочитал свои проповеди где по два, а где и по три раза. Правда. он знал, что у евреев голова занята мыслями о заработке, и вряд ли они помнят, о чем он говорил год или два назад, но все же полагаться на чудо не стоит. Во-вторых, в некоторых местечках две из его проповедей пришлись не ко двору. Он читал проповеди о фальшивых мерах веса, а в этих местечках урядники, злые как собаки, тщательно проверяли гири и уже немало протоколов составили. Так что две новые проповеди вместо тех, о фальшивых мерах, были бы очень кстати.
Однако подумать легко, а сделать труднее. Он всегда добирался до местечка усталый и измученный. Когда приходил в синагогу — на свой постоялый двор, ему нужно было умыться, летом — почистить от пыли кафтан, шляпу, ермолку и сапоги, осенью — просушить одежду, зимой — отогреться у печи.
После изнурительного пути и долгих процедур в синагоге ему необходимо прилечь отдохнуть, даже маленько подремать, пока шамес осторожно не тронет за плечо:
— Господин проповедник! Проснитесь, народ уже на молитву собрался, а вы все спите!
Так он и не мог выучить новых проповедей. Думал: «Хватит и тех, что знаю. Обойдусь!»
И все-таки настало время, когда бедному проповеднику пришлось на старости лет взяться за новую проповедь. Да такую, что ему и не снилось. А изучать ее оказалось труднее, чем учиться на доктора в университете.
А что поделаешь, так мир устроен! Теперь все хотят чего-нибудь новенького, и чтобы все по последней моде, даже проповеди. Грешный мир…
Вот как он узнал о проповедях нового сорта. Пришел он однажды в местечко и увидел на дверях синагоги листок бумаги. Вроде бы о проповеднике, да не совсем. Начинается как обычно: «ѓайойм»[64], но дальше вместо «идройш»[65] написано «ятиф»[66], вместо «ѓамагид»[67] — «ѓаматиф»[68]. Китайская грамота… «О Сионе». Что бы это значило — о Сионе? А в конце не как должно быть: «Выслушаем с радостью, и да снизойдет на него благословение», но нарисована шестиконечная звезда, и под ней подпись — имя и фамилия. Как-то не по-еврейски…
Он испугался. Запахло серьезной конкуренцией. Конечно, проповедники-конкуренты встречались ему и раньше. В таких случаях бросают жребий, кто будет проповедовать, и ему всегда везло, жребий каждый раз указывал на него. Но сейчас он почувствовал, что с проповедником нового сорта этот фокус не пройдет. Сердце говорило, что придется уступить биму без жребия…
И если бы только сегодня, это еще полбеды. Мало, что ли, местечек на белом свете? Жаль только, что напрасно несколько верст отмерил. Но старик почувствовал, что этому проповеднику нового сорта, или оратору, как он себя называет, он должен будет уступить все бимы, надеть нищенскую суму и отправиться просить подаяние… Он задрожал от ужаса. В голове замелькали кусочки шести проповедей. Казалось, они смеются над ним, дразнятся, показывают язык и пытаются вырваться наружу, сбежать и оставить его одного…
Чем меньше времени оставалось до молитвы, тем сильнее становился его страх. Евреи начали собираться в синагоге, и через четверть часа там яблоку негде было упасть. На его проповеди никогда не приходило столько людей, и все выглядели очень серьезно. Видно, ожидали, что услышат что-то важное.
И вот старик слышит, что в синагоге становится шумно. Это явился новый проповедник. Народ расступается, старик тоже почтительно отходит в сторону, чтобы дать дорогу, смотрит, кто сюда пожаловал, и что же он видит? Молодой человек лет тридцати, черная бородка аккуратно причесана (и можно поклясться, что подстрижена), белая манишка, кафтан не сказать что короткий, но и не слишком длинный. «О господи! — чуть не крикнул старик. — И вот этот будет тут проповедовать? Вы его на биму пустите?» Он не понимал, что происходит, и кипел от гнева. Хотелось выкрикнуть на всю синагогу: «Безбожник!», но он сдержался. Надо все-таки сначала послушать, что тот скажет.