Вдруг он почувствовал симпатию к старику. Не стоит унижать его, предлагая хлеб… Да, точно такой же кафтан… Лучше отдать последний грош, вот он, лежит на печке — все, что осталось после вчерашнего похода на рынок. Дрожащей рукой протянув нищему монетку. Хонан спросил:
— Вы, наверно, издалека?
Казалось, старик обрадовался вопросу. Расправил плечи, чуть слышно вздохнул и ответил:
— Из Ковно.
— Из Ковно? — удивился Хонан. — Это не так уж и далеко…
— Если пешком, то и не близко, — с мягкой улыбкой возразил старик.
Хонан опять оглядел его и заметил, что хоть кафтан и такой же, но пуговицы чуть крупнее… Откашлялся и продолжил:
— Давно вы в таком положении?
— Уже не первый год. — В голосе нищего послышалась гордость.
— У вас жена, дети?
— И жена, и дети, дай им Бог здоровья. Всех кормить надо.
— А раньше чем занимались? — спросил Хонан и с ужасом подумал: «Сейчас скажет: „Зерном торговал“».
— Зерном торговал, — с достоинством ответил старик. Так Хонан узнал тайну. Над его будущим приподнялась завеса, и он успокоился.
1907
Бездомная любовь
Они действительно были прекрасной парой. Он, Хейман, — парень лет двадцати пяти, высокий, статный, с добрыми черными глазами. Она, Бесси, — восемнадцатилетняя девушка, стройная, гибкая, как молодое деревце. На губах — спокойная улыбка, в больших карих глазах — нежность ко всему миру.
Как и где они встретились? Не важно. Может, в театре, может, на концерте, может, просто в парке. Или в Кони-Айленде, когда катались на деревянных лошадках. Важно лишь то, что их юные сердца переполняла, выплескиваясь наружу, истинная, чистая, невинная любовь.
Сначала он просто приглашал ее погулять. А что такого? Кому какое дело, что парень и девушка гуляют вдвоем? Это не запрещено. А вот поздним вечером целоваться на темной аллее в парке — это уже запрещено. Нашей парочке приходилось соблюдать величайшую осторожность. Они смутно догадывались, что в этой стране целоваться — значит нарушать закон.
И хотя, с одной стороны, из-за чувства опасности их быстрые, короткие поцелуи становились еще слаще, с другой стороны, страх мешал, и их любовь искала себе более спокойное, надежное место.
Однажды, прекрасным весенним вечером, когда источник любви в их сердцах переполнился и потребовал чего-то большего, чем поцелуи, Хейман, крепко обняв свою Бесси, сказал:
— Бесси, милая… Может, зайдем на минутку ко мне?
Сейчас Бесси больше всего на свете хотела оказаться с Хейманом наедине, но все же, немного поколебавшись, она покачала своей прекрасной головкой.
— Не хочешь, глупенькая… Но почему?! — стал допытываться Хейман.
— Хотеть-то хочу, — не без кокетства ответила Бесси, теснее прижимаясь к Хейману, — очень хочу пойти к тебе, только твоей квартирной хозяйки боюсь…
— Глупышка, чего бояться-то? Миссис спит давно. Мы тихо войдем, осторожно, она не услышит.
— Тогда пойдем! — согласилась Бесси.
— Умница моя! — Просияв от счастья, Хейман быстро, чтобы никто на ночной улице не заметил, поцеловал ее в щечку.
— Хейман, перестань! — мягко сказала Бесси. — Разве не видишь, вон полисмен на углу.
— И правда! — согласился Хейман. — Еще арестуют, чего доброго… Больше не буду… Ну, пойдем, Бесси, пойдем ко мне.
И, дрожа от радости и нетерпения, они направились к дому, где он снимал жилье.
Около дома Хейман опять зашептал ей на ухо:
— Только не забудь, Бесси: ни слова! Тихо-тихо входим, очень тихо…
— Да, да! — уверила его Бесси.
Ее сердце таяло от любви, она с трудом сдерживала громкое дыхание.
Осторожно отперев дверь, парочка вошла в квартиру.
— Тсс! — подмигнул Хейман.
Чуть слышно ступая, они двинулись в комнату.
Вдруг раздался кашель, будто кто-то прочищал горло спросонья. Чиркнула спичка, и перед нашей парочкой предстала высокая, очень толстая женщина в ночной рубашке до пят.
— Это что еще такое?! — во весь голос крикнула женщина. — Кого это вы сюда притащили? Лежим и слышим с Джейком, что кто-то по дому расхаживает… Джейк! — позвала она мужа. — Как тебе наш бордер?[103] Иди, полюбуйся. Нет! Такого мы у себя в доме не позволим! Завтра же съедете…
И, повернувшись, удалилась в спальню, где лежал на кровати ее Джейк.
Когда они вышли на улицу, Бесси дрожала как в лихорадке.
— Бесси, ты сердишься? — с нежностью спросил Хейман.
— Не на тебя, Хейман, на нее. Свинья! В одной рубашке вышла. Мерзость какая…