Если вы думаете, что она такая же бедная, как мы, то вы ошибаетесь. У ее отца каменный дом, самый что ни на есть буржуй, а она — настоящая пролетарка. Ничего у родителей не берет, ни гроша, хотя, если бы пожелала, они бы ее всем обеспечили, но она не хочет! Если хотите ее увидеть, приходите как-нибудь на нашу сходку, вы ее сразу узнаете. Она идет себе потихоньку, а вокруг — целая компания, и следом еще одна группа, поменьше. Только, если захотите посмотреть на нашу Анну Исаковну, будьте осторожнее, а то как бы вас за шпика не приняли. Такое уже бывало. У нашей Анны Исаковны охрана всегда начеку!
1906
Революционер
Я не видал Хаима уже пару лет: когда началась реакция, я вынужден был покинуть город, где мы с Хаимом организовали три забастовки. Вернувшись под другим именем, я пошел к его родителям узнать, как он.
— Как ему удалось выкрутиться? — был мой первый вопрос.
— Повезло, — ответил его отец, либерально настроенный человек. — Как только вы уехали, начались ужасные, глупейшие аресты. Хватали лавочников и даже меламедов. Хотели даже арестовать и выслать казенного раввина[127]. Представляете? Нашего казенного раввина! Но Хаима не тронули.
— И как он поживает? — спросил я с любопытством.
Отец Хаима погрустнел.
— Да не больно-то хорошо. В меланхолию впал, по революции тоскует.
— А кто по ней не тоскует? — вздохнул я.
— И то верно, мы все тоскуем, но у него это выражается в особой форме. Из комнаты почти не выходит, целыми днями там сидит…
Я пошел к нему в комнату.
Он, конечно, сразу меня узнал, но ничуть не обрадовался. Будто вообще меня не заметил.
— Как дела, Хаим? Что-то ты совсем скис. Меня-то хоть узнаешь?
Он поднял на меня большие, горящие глаза и, мотнув головой, отбросил с высокого, белого лба густые, черные локоны.
— Узнаю. Внешне ты все тот же…
— Что значит «внешне»? — я посмотрел на него с подозрением.
— Внешне вы все — те же люди…
— А внутренне?
— А внутренне вы овцы!
Немного помолчав, я осторожно спросил:
— А ты?
— Я? — переспросил Хаим. — Я не такой, как вы.
— Что ты делаешь целыми днями?
— Я? — повторил он, и на его гордом лице появилась улыбка. — Я живу в мире революций!
— Как это?
— Тебе не понять. — Похоже, он не хотел пускаться в объяснения.
— Газеты какие-то читаешь… Интересуешься, что в Думе происходит?
Он усмехнулся:
— Для меня больше не существует ни газет, ни думы. У меня свои газеты.
— Какие?
— Какие? — переспросил Хаим. — Вот эти, напечатанные в те счастливые, свободные, исторические дни.
— Старые газеты? — Я вытаращил глаза.
— Ха, старые! — засмеялся Хаим. — Для меня они навсегда останутся новыми. — Он порылся в пачке газет, вытащил один номер и протянул мне, сверкая глазами. — Узнаешь этот номер, где был напечатан манифест рабочих депутатов? На, прочти! Прочти! — Он сунул газету мне в лицо. — Какие слова… Вот это сила!
— Но это же очень старая газета… — Я даже слегка испугался.
— Ну, вот и читай свежие газеты, где только нытье да унизительные просьбы… А я, братец, не могу их читать, мне тошно становится. Надоело! Хочется смелого, свободного слова!
— Ну, перечитаешь ты все свои газеты, а дальше что?
— Дальше? Мне достаточно того, что я их читаю, — ответил он гордо. — У меня в комнате описания всех революций, во всем мире, во все времена. Афинские, римские, французские, итальянские, австрийские, испанские… Моя комната — гнездо мировой революции!
Его глаза сверкали, а я смотрел на него с изумлением. После паузы я спросил:
— А реакция в России?..
— Реакция?! — крикнул он с ненавистью. — В моей комнате нет реакции! Я ее сюда не пускаю. Ни капли реакции сюда не проникнет. В моей комнате гремят взрывы бомб, министры и жандармы летят на воздух. Революционеры взрывают бомбами города, матросы расстреливают своих капитанов, латыши провозглашают республику… — Он перевел дух и гневно продолжил: — У вас реакция, а у меня революция в самом разгаре. Вот здесь! — Он указал на пачку газет. — В них — революция, и я берегу их как зеницу ока…
127
Казенный раввин — в Российской империи в 1857–1917 гг. государственный уполномоченный по делам еврейской общины.