— Мама, что с тобой? Позвать кого-нибудь?
— Нет. Сейчас пройдет. Посиди.
Потом мы шли по узкой улочке и мимо Дезертирского базара. Там, перед входом, была толкучка. Азербайджанские татарки в больших платках с привязанными к спинам младенцами совали нам в руки пучки киндзы[42], уговаривая купить, и цыганки в окружении своих крохотных, необыкновенно бойких и грязных ребятишек пронзительно кричали прямо в лицо: «Синька! Лиля!» Мы путались среди продающейся старой одежды, глиняных кувшинов, цветов, вязаных носков, детских чепчиков, раскрашенных копилок и ступок. Происходящее вокруг казалось сказочным, феерическим — океан голосов и солнца, — и не верилось, нет, не верилось, что папу кто-то ненавидит.
Мы оторвались от толкучки, повернули в другую тихую улочку. И снова меня отхватил страх за папу: высокие немые окна больницы с мертвенно-белыми занавесями испугали: что там, за ними?
В приемной надели принесенные с собой халаты и пошли по коридорам. Шли, шли… Я уже хотела спросить, где же папа, мы повернули в боковой коридор и остановились в дверях палаты. В дальнем углу лежал на кровати человек. Я сразу даже не узнала папу, так он исхудал с тех пор, как в последний раз видела его. Мама сжала мою руку, я поняла, притворилась веселой, мы подошли к кровати. Папа слабо улыбнулся и поманил к себе. Мы нагнулись.
— Как дела? — не своим, очень слабым голосом спросил он.
— Все хорошо, — весело ответила мама. — Все в порядке.
— Успокой Эмиля, он… не жалеет себя.
— А где он?
За папу ответил больной, сидевший, как и все другие, на кровати:
— Он в ординаторской. Пойдемте, провожу.
Пока шли, он рассказал о ссоре дяди Эмиля с дежурным врачом. Произошла она час назад. Дядя отлучился из палаты, в это время пришла медсестра и положила папе на живот грелку. Не успела она выйти, вернулся дядя. Он глазам своим не поверил, а когда узнал, что это предписание дежурного врача, диву дался. И как раз вошел врач. Дядя попросил его пройти в ординаторскую, чтобы поговорить там. Но молодой человек заупрямился, разозлился и… предложил дяде покинуть палату. Это слышали все больные. Они с возмущением переглянулись: Эмиль Эмильевич консультант больницы и глубокопочитаемый специалист. Тем не менее дежурный врач еще раз повторил свое требование.
— Мальчишка! — потерял самообладание дядя. — Неуч! Рабфаковец!
— А-а-а-а?.. Так, значит, вы против Советской власти?!
От неожиданности дядя замер. Потом с силой замотал пальцем перед носом врача:
— Вы меня не спровоцируете! Мало того что не постеснялись объясняться при больных, вы меня еще и провоцируете? Тут все мои пациенты, все меня знают много лет! Пусть скажут: можно ли меня подозревать в предательстве? А вот вы своей халатностью и наплевательским отношением к работе как раз и разрушаете веру людей в Советскую власть!
— Вы ответите за рабфаковца! — крикнул врач.
— Такие, как вы, вредят Советской власти больше, чем открытые враги! Такая вопиющая безграмотность…
Врач сразу сбавил тон:
— Так вы же меня оскорбили.
— Вы же убиваете больного своей грелкой!
— Так бы сразу и сказали, а то… — Он примиряющим тоном передразнил: — «Вопиющая безгра-амотность»!.. — и почти бегом вышел из палаты.
Дядя молча встретил нас в ординаторской, кивком предложил сесть. Он был очень бледен.
— Только сейчас до меня дошло, — заговорил через некоторое время, — только сейчас…
— Все знаю, Эмиль, это мерзко, но давайте побережем нервы.
— Нет, вы послушайте! Я думаю: как трудно нашему государству с его гуманизмом!.. Что же получается, Анна Павловна?.. А вы знаете, это червоточина.
— Что именно?
— Отношение молодых к своему долгу, к обязанностям. Под прикрытием лозунгов. Нет, то есть я хочу сказать, что не все молодые люди такие. Но если молодежь привыкнет под сенью свободы быть безответственной, это превратится в болезнь общества.
— Я сейчас думаю о другом. — И мама понизила голос: — Эмиль! Может, этот молодой врач не так уж невинен? Может, он в сговоре с Гжевским и остальными?
— Ну что вы!
— Никому уже не верю — Георгия Вахтанговича арестовали.
— За что?
— Не знаю.
Дядя растерянно умолк.
— Когда операция?
— Завтра. Его уже готовят. Не бойтесь, я теперь ни на минуту не отойду от него.
— Господи! — мама сжала лицо ладонями, — Кто будет оперировать?
— Хороший хирург, порядочный человек.
— Страшно.
— Возьмите себя в руки.