— Я выйду замуж за принца.
— Нет, это я буду женой принца, — заявила Вера.
— А ну, кто лучше поет? — Люба встала и, приплясывая, запела:
Зрители тихо подпевали. Под конец захлопали в ладоши. Люба, умолкнув, манерно раскланялась. Потом выступила вперед Вера и спела «Сулико». Я растерялась: а что мне спеть? Ах да! «Веселый ветер».
А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер, Веселый ветер, веселый ветер!
Моря и горы ты обшарил…
— Грустную пой, грустную! — прошептала Надя.
А какую грустную? Я грустных песен не знала. И затянула «Несжатую полосу» Некрасова на свой собственный, весьма неопределенный мотив.
— Хватит, теперь плачь!
Я зарыдала, а зрители почему-то рассмеялись. Тогда я и правда заплакала, да так горько, что все примолкли.
— Ой, сацкали[59] Золушка! Ай-яй-яй, несчастная си-рота-а!
Мои партнерши тоже в роли свои вошли и бросились на меня с кулаками. Так они представляли себе ярость великосветских дам. Я взяла и упала, даже не подогнув коленок. Ох и треснулась! Зато зрители захлопали так, что даже Бочия, обеспокоенный шумом, подошел к забору и посмотрел на нас. А Вера, Надя и Люба не замечали моего полуобморочного состояния — навалились, били сплеча. К счастью, занавес сам упал. Я еле встала.
— Прекрасно! — отдышавшись, сказала Надя. — Как это впечатляет!
Я вошла в прачечную, намочила затылок, вернулась за «кулисы» и начала переодеваться. «Вот теперь еще не так блесну», — подумала.
— Алеша, застегни корсет.
Он застегивал и, посмеиваясь, с интересом разглядывал мой «бальный» наряд: из-под кружевного, пронизанного китовым усом корсета тети Тамары выбивалось мамино сатиновое платье в горошек. А на шее моей была нитка жемчуга. Ненастоящего, конечно, но все равно прелестного. Его я тоже взяла без спроса и надеялась вернуть в шкатулку владелицы еще до того, как она вернется, с педсовета.
— Нравится мой наряд?
— Да ну-у-у, — расплылся в улыбке Алешка.
«Подожди, еще не то будет, когда я выйду на сцену и начну танцевать».
Занавес поднялся, и Надя-мачеха открыла бал. Все смотрели на меня. Я запела, отбивая такт каблуками. Бешеный ритм грузинской танцевальной песни захватил сразу всех — и артистов, и зрителей. Они ритмично хлопали в ладоши, я плясала все быстрее и быстрее. Охрипла, вспотела в своем негнущемся корсете, горели пятки и каблуки ушли куда-то в стороны. Ленька бил палкой в таз, Алешка верещал на гребешке, обтянутом папиросной бумагой, на сцену, не в силах сдержать веселья, ринулись зрители и запели, заплясали вместе со мной. В это время в саду произошло какое-то смятение, прямо перед собой я увидела разъяренную Ярошенчиху:
— Погибели на вас нема, чертовы диты!
Мы пустились бежать. Выскочив на улицу, никак не могли нахохотаться. Потом играли в кольцо с места. Я вытянула вперед прижатые друг к другу ладошки, а мысли мои были все еще там, на сцене. Алешка положил «кольцо» мне. Рассмеялась: он хороший, Алешка. И матери у него нет…
Стемнело. Пошел дождь. Я еле держалась на покривившихся каблуках. Но сняла туфли только у лестницы. В нашей галерее горел свет. Значит, пришли. Сердце екнуло и укатилось в пятки. Смотрю, Коля волочит из сада ковер.
— Не заходи пока домой — мама вне себя.
Я очень хорошо знала, что это такое, и вздохнула.
— Пошли к нам, — предложила Надя. — Посушишь над керосинкой туфли — может, они еще не совсем пропали. А зато знаешь как ты играла?
Я сушила туфли у Барабулиных и думала: «Попадет, конечно, крепко. А почему? Ведь они ей малы… Надо было носить их раньше и не злилась бы теперь».
Почему я изменилась в лучшую сторону
Весь июль и август я ходила на пионерскую площадку. Туда записалась вся наша «театральная труппа», и потому мы чувствовали себя там отлично. Единственно, что требовалось от пионеров, — это не потеряться. Нас пересчитывали три раза в день: утром на линейке, перед обедом и перед ужином. Все остальное время мы бегали в поисках впечатлений по всему саду Надзаладеви, по территории депо, по Советской улице, по горам и оврагам окрестностей. Конечно, опаздывали и к обеду, и к ужину. Но нас не ругали. Стояла страшная жара, и лень было сердиться. Пионервожатые — парни и девушки — были всецело заняты друг другом. Мы без труда определяли, кто в кого влюблен. «Мертвый час» нас тоже не касался, спала одна толстая-претолстая повариха. Наши юные воспитатели пели и играли на гитаре в тени акаций, иногда устраивали для нас концерт, а больше смеялись, почти беспрерывно смеялись просто так.