– Перейдите, пожалуйста, на английский, – хмыкнув, попросил я.
Клодетт резко развернулась ко мне.
– Как бы не так! – воскликнула она. – Не тебе советовать нам, на каком языке говорить, мы будем, черт возьми, говорить именно так, как захотим. Твои просьбы тут никого не колышут. Понятно?
– Да, – кротко ответил я, сразу осознав, как долго она общалась со своей матерью. Она явно обсуждала меня с Паскалин, которой я никогда не нравился, и она использовала любую возможность, чтобы обеспечить Клодетт по полной программе пропагандой против мужчин, в частности американцев, а в конкретике – Дэниела. После вскрытия супружеских проблем в материнско-дочернем диалоге у Клодетт появляется ледяной блеск в глазах. Так бывало всякий раз. И мне требовался целый день или даже два, чтобы растопить этот лед.
Ари развернул коляску в сторону игровой площадки в сквере. Он посмотрел на меня и, подмигнув, бросил:
– Bonne chance![94]
Его пожелание я понял.
– Эй, – окликнул я, вдруг встревоженный одной мыслью, – а почему это ты не в школе? – Я повернулся к его матери: – Почему это он не в школе?
Клодетт сняла черные очки, сочла, что свет слишком яркий, и опять нацепила их.
– В общем, потому что я забрала его.
– Чтобы привезти сюда?
– Чтобы привезти сюда.
– Клод, – сдержанно заметил я, – по-моему, это не лучшая идея. Осталось всего несколько недель до…
– Послушай меня, – она вновь сдернула очки, на сей раз, чтобы подчеркнуть выразительность каждого произнесенного слова, – я буду забирать моего сына из школы, когда мне заблагорассудится, не спрашивая разрешения у его так называемого приемного отца, иногда вспоминающего о своих родительских обязанностях.
– Ладно, – вздохнув, сказал я и опустился на стул. – Может, мы попробуем поговорить об этом как взрослые люди.
В этот момент моя жена предпочла повернуться ко мне спиной и куда-то направилась, что я воспринял как молчаливый приказ следовать за ней.
Я догнал ее на аллее, петляющей под голыми кронами шишковатых и сучковатых платанов. Там мы остановились, и я рассказал ей все.
Почти все.
Измену с другой женщиной к своим грехам я не присовокупил.
Я поведал о том, как услышал ту радиопередачу, о дружбе с Тоддом, об отношениях с Николь, о гнетущем дне в некой лондонской клинике, о свадебной вечеринке, о ее состоянии, о моем отъезде, гонке в аэропорт, возвращении в Бруклин, о написанном мной письме, оставшемся без ответа, что разбило мне сердце, как я старался освободиться от любви к ней, вырвать ее из сердца, как я едва не сгорел, точно от огня, после потери матери, единственной женщины – до появления Клодетт, – которая любила меня такой неистовой, безусловной и полнейшей любовью, что после ее ухода я почувствовал себя совершенно растерянным и настолько ничтожным, словно сам перестал существовать.
– Хотя это меня ничуть не оправдывает, – пояснил я Клодетт там, под платанами, – девушка умерла. И это была моя вина.
Меня беспрестанно преследовала жуткая картина того, как она лежала тем холодным утром на земле и как Тодд, не глядя на меня, сказал: «Она просто спит, иди, Дэниел, беги». Этот образ жил во мне, точно спящий в крови вирус, но в любой момент он мог проснуться и начать вновь сжигать меня. Я мог работать, готовить, ужинать, вести машину, читать лекцию, но мгновенно выпадал из реальности, вдруг представив лес, озеро, костер между деревьями. Мне хотелось вычеркнуть это из памяти, я убеждал себя, что эта женщина отвергла меня, что я не нужен ей, что ее не тронуло мое письмо. Ведь я просто не мог позволить себе никаких других объяснений. Я не мог допустить возможности своей вины, не мог позволить вторгнуться в мою жизнь такой жуткой ошибке, в жизнь, что я обрел в тот день на ирландском перепутье. Я словно сделал себе целительную прививку, женившись на Клодетт, переехав в Ирландию, живя там с нашими детьми… по крайней мере, так я думал. Мне казалось, что я избавился от прошлых мучений, лишил их силы. Я думал, что обуздал их, думал, что способен отгородиться от давнего прошлого, удерживать его за пределами нашего дома. Эти мысли стали мощным убедительным оружием: всем известным оружием.
И все это услышала Клодетт, любовь всей моей жизни, мать моих детей, хранительница моего очага. Она повернулась ко мне, по-прежнему пряча глаза за нелепыми черными очками. Перебросила ручку черепаховой сумочки с одного плеча на другое. Когда я закончил, она тоже продолжала молчать. Просто стояла передо мной, и я видел в линзах ее солнцезащитных очков две миниатюрные темные версии самого себя. В тот момент я понятия не имел, какова может быть ее реакция, что произойдет дальше. По-моему, я боялся даже дышать.