Она подняла глаза к нижней части столешницы над головой. На ней, как она знала, еще не убраны остатки завтрака: хлебные крошки и нагрудник Кэлвина, испачканный овсянкой, кофейные чашки, тарелки, ложки, ножи, солонка, а также и локти ее дяди.
Последнее Марита знала только потому, что ее бабушка, которую обязательно следовало называть только Паскалин – не бабуля или бабушка, или по-французски Grandmère, или любым другим из подобных имен, – как раз прервала поток слов, чтобы возмущенно воскликнуть:
– Lucas, tes coudes![63]
Паскалин была матерью мамы Мариты. Она никогда не носила брюк или ботинок со шнурками. Она не продевала руки в рукава кардигана, а просто накидывала его на плечи, как плед; у нее имелась специальная цепочка с особыми зажимами на концах, которые не давали ему соскальзывать. И ругая кого-то, она всегда говорила только по-французски.
Они, ее дядя и бабушка, разговарили, понизив голос, поскольку мама недавно вышла из комнаты. И, судя по звукам ударов молотка, принялась чинить крышу амбара.
Они, эти гости, заявились вчера, и, видимо, их визит оказался неожиданным: обычно, когда намечались гости, мама Мариты рисовала календарь и начинала зачеркивать дни, оставшиеся до их прибытия. Но на сей раз не было никакого календаря. Только спешная загрузка в машину, чтобы успеть встретить их в аэропорту, и маме пришлось под дождем таскаться ко всем воротам, возвращаться и проезжать в них на машине, а потом опять вылезать и закрывать, пока Марита и Кэлвин ждали в салоне.
– Это многое проясняет, – услышала Марита голос бабушки, рассуждавшей в верхней части комнаты. – И не сулит ничего хорошего.
– Брось, маман, – не слишком внятно произнес Лукас с набитым ртом, вероятно пережевывая кусок хлеба, – пока у нас нет никаких причин для такого вывода.
– Я лично не так уж уверена, – возразила Паскалин, – должно быть, тут замешана другая женщина. Иначе почему бы еще он так внезапно изменил планы? В Англию, он заявил, но можно ли ему верить? Он мог отправиться куда угодно. Старые привычки трудно изменить, особенно такому мужчине, как Дэниел. Если подумать…
– Минутку, – перебил ее Лукас, – говоря о таком мужчине, как Дэниел, ты подразумеваешь американца? Поскольку я совсем не в настроении воспринимать огульные расистские обвинения и…
– Нет, разумеется, я не имела в виду его происхождение. Я подразумевала… – бабушка Мариты нерешительно помедлила, повернула голову и, выглянув в окно, вздохнула. – Я подразумевала человека, внешность которого резко отличается… от его духовного содержания. Есть для этого какое-то определение?
Лукас, читая газету, развернул очередную страницу.
– Не знаю, – позевывая, ответил он. – В любом случае, что привело тебя к такому мнению о Дэниеле? Я лично совсем не думаю, что он такой человек. При общении с ним мне всегда казалось, что он как раз выглядит таким, каков он есть на самом деле.
Паскалин немного помолчала. Потом вдруг начала говорить совсем тихо, и Марите пришлось напрячь слух, чтобы услышать.
– Внешне Дэниел само очарование, верно, он на редкость харизматичен, однако под этой внешностью скрывается совсем другой человек. Lucas, tes coudes. Я всегда чувствовала, что Дэниел имеет своеобразную… как это вы говорите? Склонность к самоуничтожению.
– К саморазрушению, самокопанию, – невнятно поправил Лукас, опять что-то пережевывая.
– Да, именно так. Я могу понять, почему Клодетт увлеклась им, естественно, могу, однако он архетипичный очаровательный саморазрушитель. И он не в состоянии измениться. На каком-то уровне он чувствует, что не заслуживает ее, не заслуживает всего этого. Мне встречались раньше такие типы.
Далее произошло одновременно несколько событий. Дядя, раздраженно поерзав на стуле, положил ногу на ногу, а потом опять поставил на пол обе ноги, и при этом носком задел руку Мариты. Он произнес что-то очень быстро по-французски, Марите удалось разобрать только слова «l’enfant» и «ici»[64], но она поняла, что ее присутствие обнаружили.
Правда, Паскалин это не остановило. Она просто перешла на французский:
– Évidemment cela veut dire qu’il y a une autre femme. Qui vit dans le Sussex peut-être. L’homme ne…[65]
– Oh, arrête, – проворчал Лукас, – arrête[66].
– …peut pas résister, – невозмутимо продолжила Паскалин. – Nous devons nous demander comment protéger Claudette. Et s’il a dit à l’autre femme qui elle est et où elle habite. As-tv pensé à ça?[67]
Паскалин не знала, поняла Марита, или забыла, что Клодетт и Ари тоже обычно говорили только по-французски. Марита росла, слушая этот язык, впитывая его с самого детства; он намотался на ее извилины так давно, сколько она себя помнила. Ведь это секретный язык ее матери и брата, того старшего, более смуглого и почти взрослого брата, который внезапно исчез из их дома, хотя раньше всегда жил с ними, в комнате напротив Мариты, и боль от этого неожиданного и непостижимого для Мариты исчезновения оказалась такой сильной, что иногда даже выплескивалась наружу. Порой эта боль заставляла девочку топать по саду и швырять комки грязи в стену, кидать камни в старый колодец, который папа наглухо забил досками, но все равно еще можно услышать отзвуки его глубины, если попасть в нужное место нужным камнем.
65
Очевидно, это означает, что у него есть какая-то другая женщина. Вероятно, она живет в Суссексе. Этот мужчина не… (
67
…в состоянии сопротивляться. Мы должны подумать, как защитить Клодетт. И если он встречался с другой женщиной, то кто она и где живет? Как ты думаешь? (