Запыхавшаяся и разгоряченная, она остановилась возле курятника. Столпившиеся возле проволочной сетки куры громко раскудахтались, поглядывая на нее своими блестящими бусинками глаз. У каждого – у нее, Ари и Кэлвина – имелась своя любимица. Марите нравилась рыжевато-коричневая, с красным гребешком и желтыми лапками, Кэлвину – черная, а Ари – белая.
Она открыла задвижку дверцы и бросила на землю пригоршню пшена. Сообразительнее всех оказалась курица Кэлвина, с гортанным кудахтаньем, вытянув шелковистую шею и брезгливо поднимая когтистые лапки, она подошла к упавшим на землю зернам, к ней быстро присоединилась рыжая любимица Мариты. А белая курица Ари медлила, скребя лапками землю, но потом тоже начала клевать зернышки, и тогда огонь, горевший в груди Мариты, вспыхнул и затрещал с новой силой.
– Нет, – заявила она белой курице. – Нет, тебе нельзя.
Она подняла ее, обхватила рукой белоснежное грудное оперение, и гадость того, что она собиралась сделать, казалось, подкинула в огонь топливо. Под пальцами билось слабое, испуганное сердце птицы.
В отчаянии бросив белую курицу обратно в курятник, Марита захлопнула дверцу. От столкновения с землей курица упала, испачкав в грязи пушистый нагрудник, но быстро поднялась и принялась важно расхаживать по кругу, издавая печальное ворчание.
Марита упорно следила за тем, как две другие курицы клевали зернышки. Она не могла смотреть на курицу Ари. Не могла. Перед глазами стояла картина испачканной грязью грудки: свидетельство ее вины, только ее вины. А ведь Ари просил именно ее позаботиться о курице, пока его не будет. Ее просил, не маму, не папу.
Рев вроде бы доносился непонятно откуда. Нет, это не она ревела, нет. Какое-то другое существо ревело от боли, от горя. Марита сознавала лишь то, что топала в непарных сапогах от курятника, направляясь в сторону осин, ронявших множество пожелтевших листьев, стремясь к матери. Вот она, ее мать. Она подхватила Мариту на руки, и Марита, оторвавшись от земли, уткнулась лицом в материнскую шею, в густую связку ее волос.
– Что случилось? – спросила ее мама. – Тебе больно, ты упала, покажи мне, покажи, где болит?
– Я гадкая… ужасно, – рыдая, призналась Марита, уткнувшись в свитер матери.
– Что тебя так ужаснуло?
– Я ужасно обидела Сс… – она едва могла выговорить это прозвище: ох, как же ужасно тогда шлепнулась бедная птица. – Ссс… Сне… Снежинку.
– Кого?
– Снежинку.
Мать опустилась на низкую стену, пристроив Мариту на колени, крепко держа ее в кольце рук. Марита уткнулась лицом в шерсть материнского рукава.
– Что же ты сделала? – спросила мать.
– Я… я… – даже произнести страшно эти слова, – я не позволила ей поесть. А потом заперла ее обратно в курятнике.
Мать обняла ладонями ее лицо и повернула к себе. Она пристально посмотрела на Мариту, и девочка, отвечая на взгляд, догадалась, что мать пыталась прочесть ее мысли, проникнуть в ее чувства, что она сейчас увидит и поймет все, и тогда все будет хорошо.
– Когда он вернется? – спросила Марита.
Мать продолжала смотреть ей в глаза.
– Кто вернется?
Марита отвела взгляд, опустив взор на гравий дорожки, на инструменты, вставленные в прорези на кожаном ремне матери. Она смущенно потеребила зацепку на манжете матери.
– Ари, – прошептала она.
– Каникулы, – ответила мать, – через три недели. Осталось проспать двадцать ночей и еще одну. Не так уж долго ждать.
Она встала и спустила Мариту с колен.
– Может, пойдешь и покормишь Снежинку?
Марита кивнула. Она сделала несколько шагов в сторону курятника, потом обернулась.
Мать все еще стояла на месте, держа руки на поясе с инструментами и провожая ее взглядом. Она улыбнулась Марите и, склонив голову, ободряюще и одобряюще кивнула.
– Что такое склонность к самоуничтожению и что плохого сделала другая женщина? – спросила Марита.
Лицо матери приняло озадаченное выражение.
– Не пойму, о чем ты говоришь?
– Другая женщина. Что плохого с другой женщиной? – Видя, что ее мать по-прежнему ничего не поняла, она добавила по-французски: – Une autre femme.
– Почему вдруг ты решила спросить об этом?
– Так говорила Паскалин. Лукасу.
Не сказав ни слова, ее мать развернулась и стремительно направилась к дому.
– Maman? – крикнула она. – Maman! Qu’est-ce que tu racontes?[69]
И тогда начался громкий и искрометный, быстрый диалог, понять который Марите было пока не под силу: слишком увертливые, скользкие как угорь слова сливались в непостижимую скороговорку. Лукас вышел из задней двери следом за матерью, и они втроем стояли на лужайке, Паскалин и Клодетт, друг перед другом, а Лукас пытался пролезть между женщинами.