– Ого, – оценил Лукас.
– И волосы начали виться. По существу, он твоя маленькая копия.
«Достаточно, – хотелось ему сказать. – Еще немного, и я перестану радоваться и буду уже просто терпеть. Еще немного подробностей, и я почувствую себя несчастным. Следом придет уныние, потом отчаяние».
Но Клодетт прекрасно понимала его. Бог знает, как ей это удавалось, но удавалось. Лукас любил ее за это, свою сестру, любил за способность к быстрым переменам, за рассказы о письме, полученном от их матери, о сценарии, предложенном ее агентом.
– Ладно, – внезапно сменила она тему, – сколько должно пройти времени до того…
– Как мы выясним, удалась ли наша затея?
– Да.
– Четырнадцать дней.
– Да уж, долговато.
– Еще бы. Целых две недели ожидания.
– Чем ты собираешься заняться? У тебя есть какие-то планы?
– На грядущие две недели? – Лукас немного подумал. – Не спрашивать Мейв каждые пять минут, не появились ли у нее новые симптомы. Не таскаться за ней в сортир, проверяя, все ли в порядке. Не названивать доктору. Просто затаиться, подозреваю, держать пальцы скрещенными и не сильно раскатывать губу. Работы сейчас не особо много, все-таки зима, поэтому мы подумали, что можем…
– Разве вам не хотелось бы отправиться в путешествие? – прервала его Клодетт.
– Путешествие?
– Небольшая перемена обстановки. Для вас обоих. Со мной.
– Ты имеешь в виду Лос-Анджелес?
– Нет, не Лос-Анджелес. Другое местечко.
Лукас улыбнулся, затягиваясь сигаретой.
– Ладно, – сказал он, – выкладывай. Где ты?
Лукас и Мейв пребывали в ожидании, стоя на гравиевой дорожке около строения, похожего на коровник, который служил в этой глуши аэропортом. Поставив на землю рюкзак с вещами, он поглубже натянул на голову шапку с ушами; Мейв зябко поежилась в своей непромокаемой теплой куртке. Прямо навстречу им дул пронизывающий ветер; со свистом потрепав ветви стоявших вдоль дороги деревьев, он накинулся на застежку куртки Лукаса и с каким-то явно язвительным удовольствием влепил ему по щекам завязками его же шапки.
У Лукаса тоскливо засосало под ложечкой в предчувствии того, что это путешествие обернется очередным провалом, одной из неудачных затей Клодетт; он подозревал уже, что его собственное здравомыслие дало ужасный сбой, побудив согласиться на поездку. Такое ощущение слишком хорошо знакомо ему с детства, благодаря тем многочисленным приключениям, в которые втягивала его сестра, завлекая игрой, как своего соучастника, поручая сделать или попытаться найти что-то, и уже на полпути к цели Лукасом обычно овладевало смятение и раскаяние: как же ей удалось убедить его, что это была хорошая идея? Насколько тяжким окажется наказание? Устройство канатной дороги из окна спальни на землю. Наведение самодельного моста через разлившуюся речку. Спасение раненой птицы, застрявшей в верхней развилке дерева. Использование матраса матери в качества физкультурного мата для смягчения приземлений после кульбитов с подоконника.
И теперь, спустя почти три десятка лет, он опять попался, без раздумий согласившись бросить все и встретиться с эксцентричной и абсолютно ненадежной сестрой в какой-то тьмутаракани. И более того, притащил с собой, возможно – чертовски хочется надеяться, – беременную жену. Мейв ничем не заслужила такого рода отношение. О чем он только думал, бросив их бизнес, дом, коллекцию карликовых деревьев и отправившись в поездку, возможно, к какой-то непостижимой и иллюзорной цели? «Всего на пару дней», – хотелось ему сказать Мейв, когда она устремила на него застывший пристальный взгляд.
Он знал, какие у нее остались воспоминания о том случае, когда они приняли одно ночное предложение Клодетт о поездке. Тогда они встретились в Риме. Клодетт и Тимо устроили на мосту Сикста[75] ужасный скандал (ссора вышла из-за претензий одного итальянского парня, поспорившего с ними в тот день о художественной собственности или о каком-то сомнительном соучастии, в общем, о чем-то в таком роде). Оба они разошлись не на шутку, Клодетт злилась и едва не рыдала, Тимо размахивал руками и издавал пронзительные вопли, когда на мосту появилась компания фотографов и начала делать снимки. Клодетт, развернувшись, швырнула в них пригоршню камней (камешков, настаивала она потом, объясняясь с карабинерами, совсем крошечных, на самом деле, просто галечка, а вовсе не камни, и уж точно не булыжники), а когда один из фотографов, которому камень разбил лицо до крови, назвал Клодетт словом, подразумевавшим, что ее профессия означала нечто большее, чем актерство, Тимо сбросил его с мотороллера и врезал по морде. В итоге им всем пришлось до полуночи торчать в полицейском участке. И когда они сидели там, прислонившись к стене комнаты для допросов, Мейв проворчала Лукасу: «Впредь никогда…»