Клодетт глянула на него, держа в руке карту, шлем еще прикрывал нижнюю часть ее лица.
– Что мы делаем здесь? – смиренно произнес он, хотя его чувства были далеки от смирения. – Могу я теперь спросить об этом?
– Я… – начала она приглушенным шлемом голосом, но тут же смущенно умолкла.
Он нахмурился, взглянув на нее более пристально, казалось, не желая упустить ни звука, который может слететь с ее губ. Место съемок какого-то фильма, встреча с таинственным ирландским писателем, странная фотосессия: они с Мейв допускали все эти возможности. Однако, увидев ее в прокатном автомобиле, на этой унылой, терзаемой ветром дороге, в гордом одиночестве, без сопровождения, он осознал, что причина в чем-то совершенно другом.
– Что? – спросил он, охваченный внезапным предчувствием. – Что происходит? Ты в порядке? Дело в Тимо? Что случилось? Что еще он умудрился натворить?
– Ничего, – наконец откликнулась она, – ничего не случилось. Просто мне… мне подумалось… – Она отвернулась от него, мельком глянув в окно. – Мне нужна ваша помощь.
– В чем? – спросил Лукас.
Клодетт повернулась к нему, ее глаза горели каким-то дерзким огнем.
– Это трудно объяснить. Лучше я просто покажу.
Он оглянулся на Мейв, выразительно закатив глаза – по поводу эксцентричных выходок Клодетт между ними царило полное взаимопонимание, – однако шутливое замечание замерло на его губах, потому что на заднем сиденье он узрел неожиданное дополнение. На вытянувшемся лице его жены застыло выражение мольбы. Рядом с ней находилось детское кресло, одно из тех, что обычно устанавливают на задних сиденьях машин. Поверх его черного пластикового борта виднелись очертания маленькой головки, скрытой под темным одеялом.
– Малыш в машине, – охнув, констатировал он.
Клодетт посмотрела на брата, перевела взгляд на Мейв.
– Ну не могла же я теперь оставить его одного?
Дождевые залпы с силой обрушивались на ветровое стекло; дворники, с обреченностью Сизифа, сновали из стороны в сторону, совершая бесполезные движения. Лукасу приходилось наклоняться вперед, чтобы разглядеть бегущую впереди дорогу. Несмотря на дождь, на запотевшие окна, ему все-таки удавалось время от времени различить за боковыми стеклами мрачные громады гор, редкие рощицы и пенные речные потоки.
Клодетт и Мейв уже спокойно болтали, как обычно, со времен их общего школьного детства. О группах, с которыми они поднимались на Хелм Крэг[76], о сценарии, который сейчас читала Клодетт, о ее поисках няни и о непостижимой страсти Паскалин к сломанной мебели.
– Здесь налево, – бросила ему сестра, прервав на секунду монолог о многочисленных стульях в доме матери, на которых запрещено сидеть. Лукас знал этих двух женщин, вероятно, лучше всех в этом мире, и он понимал то, что скрыто под невинными темами их разговора. Клодетт отвлекала их от постоянных мыслей об эмбрионах и вероятности того, что они приживутся, от предстоящих одиннадцати днях неопределенности до выяснения того, прижились ли они или сбились с пути, уплыли по течению, как влекомые ветром перышки, за пределы достижимого и сгинули безвозвратно. Она не упоминала о стоимости этих процедур или о том, что у них с Мейв нет больше эмбрионов в хранилище, что это их последний шанс. Она также понимала, что, хотя Мейв спрашивала о Тимо и следующем фильме, на самом деле все ее невысказанные мысли и слова сводились к следующему: «Если бы только… пожалуйста… я безумно нервничаю, не представляю, как мы переживем, если и этот способ не сработает, не представляю, что мы будем делать»
Перед ними извивалась лента ухабистой дороги, машина упорно карабкалась по склону скалистого серого холма, поросшего мхами и утесником. Клодетт уже раз пять выбиралась из машины, чтобы открывать и закрывать встречные ворота.
– Мы не заблудились? – спросил Лукас, когда она в очередной раз уселась рядом с ним в машине, принеся в салон запахи папоротника, дождя и ветра.
Клодетт кивнула, смахнув капли дождя со лба.
– Ты уверена?
Она вновь кивнула.
Автомобиль слегка занесло, колеса вгрызались в гравий, но вот, после очередного поворота, перед ними внезапно появился небольшой луг, прорезанный потоком, со стайками белых берез по берегам. Лукас ехал дальше, и из тумана начали проступать очертания каких-то угловатых плоскостей далекого строения, поначалу смутного, но постепенно обретающего четкость. Он пристально смотрел вперед, напрягая зрение и размышляя, не обманывают ли его глаза, не исчезнут ли эти загадочные очертания, когда они приблизятся к ним. Но вскоре видимые окрестности определенно приняли материальные формы. Он уже различил окно, стену, крышу.